Он решил не спускаться вниз к обеду, так как был не в состоянии вновь встретиться с отцом.
Мистер Уэйкем имел обыкновение в те дни, когда у них не было гостей, исчезать по вечерам из дому — часто вскоре после обеда, и так как день клонился к вечеру, Филип запер дверь и отправился бродить, предполагая вернуться к тому часу, когда отца не будет дома.
Он забрался в лодку и спустился вниз по реке к любимой деревушке, где и провел остаток дня.
Ранее у него никогда не было повода ссориться с отцом, и им овладела болезненная тревога при мысли, что начавшаяся между ними борьба продлится многие недели, а мало ли что может произойти за это время?
Филип не желал отдавать себе отчет, какой смысл он вкладывает в этот невольно возникший у него вопрос.
Но будь его чувство к Мэгги признано всеми, у него имелось бы меньше оснований для смутного страха.
Он поднялся к себе в мастерскую и устало опустился в кресло, рассеянно оглядывая развешанные вокруг виды моря и скал, пока не погрузился в дремоту и ему не привиделось, что бурный мутно-зеленый поток водопада уносит Мэгги, а он беспомощно смотрит, как она стремительно скользит вниз… Но тут ужасающий грохот — так по крайней мере ему показалось — заставил его очнуться.
Это отворилась дверь; судя по тому, что сумерки нисколько не сгустились, Филип дремал не более нескольких минут.
При виде отца — а это был он — Филип привстал, желая уступить ему место.
— Сиди, я предпочитаю ходить.
Уэйкем несколько раз с внушительным видом прошелся по комнате, потом остановился перед сыном и, засунув руки в карманы, сказал, продолжая недавний разговор, словно он и не прерывался:
— По-видимому, ты нравишься этой девушке, иначе зачем бы она стала тайно встречаться с тобой?
У Филипа забилось сердце и на щеках проступил легкий румянец, тотчас же сбежавший с его лица.
Ему нелегко было заговорить:
— Она привязалась ко мне в Кинг-Лортоне, еще девочкой; тогда ее брат поранил себе ногу, и я много времени проводил подле него.
Это сохранилось в ее памяти, и с тех пор она считает меня своим другом.
У нее не было и мысли о любви, когда мы встретились вновь.
— Но ты в конце концов признался ей в любви?
Что же она тебе ответила? — спросил Уэйкем, опять принимаясь ходить по комнате.
— Она сказала, что тоже любит меня.
— Черт побери: Чего же тебе еще нужно?
Или она ветреница?
— Она была совсем юной в ту пору, — неуверенно проговорил Филип.
— Боюсь, что она еще не разбиралась в своих чувствах.
И меня страшит, что наша длительная разлука и события, вставшие между нами, все изменили.
— Но ведь она в городе; я видел ее в церкви.
Разве ты не говорил с ней после ее возвращения?
— Говорил; мы встретились у мистера Дина.
Но по многим причинам я не мог сказать ей о своих намерениях.
Одно из препятствий отпадет, если ты дашь согласие и захочешь увидеть в ней жену твоего сына.
Уэйкем некоторое время молчал, остановившись перед портретом Мэгги.
— Она ничем не напоминает тот тип женщины, к которому принадлежала твоя мать, — выговорил он наконец.
— Я видел ее в церкви — она красивее, чем здесь: великолепные глаза и великолепная фигура; но красота ее опасна, и, должно быть, она своенравна. Так ведь?
— У Мэгги доброе, преданное сердце, и в ней есть простота: ей не свойственны ни высокомерие, ни притворство, обычно встречающиеся у женщин.
— Вот как! — сказал Уэйкем.
— Красота твоей матери была нежнее — у нее были волнистые каштановые волосы и глаза серые, как у тебя, Фил.
Очень жаль, что нет ее портрета.
— И ты не желаешь мне такого же счастья, какое выпало тебе? Это так скрасило бы мою жизнь!
Есть ли узы более прочные, чем те, что двадцать восемь лет тому назад связали тебя с матерью? И ведь с каждым годом они всё крепли.
— О, Фил, только ты знаешь меня с хорошей стороны.
Мы должны держаться друг друга, насколько возможно.
Так что же мне следует делать?
Спустимся вниз, и ты все мне расскажешь.
Может быть, мне надлежит отправиться с визитом к этой темноглазой барышне?
Теперь, когда между ними не было больше преграды, Филип мог свободно говорить с отцом обо всем, что касалось его отношений с Талливерами, — о желании вернуть этой семье мельницу и земли, о передаче того и другого Гесту и К0 в качестве промежуточного шага.
Убеждая отца, он даже отважился проявить настойчивость, и тот шел ему навстречу с большей готовностью, чем Филип мог предполагать.
— Мне эта мельница ни к чему, — сказал в конце концов Уэйкем с ворчливой уступчивостью.
— В последнее время она доставляла мне кучу хлопот.
Пусть возместят расходы по ее усовершенствованию и все.
Но об одном не проси меня — я слышать не хочу о молодом Талливере.