Стивен стоял неподвижный и по-прежнему бледный.
— О, можно мне сорвать эту розу? — проговорила Мэгги, заставляя себя сказать что-нибудь и словами — безразлично какими — рассеять жгучее ощущение невольного и непоправимого признания.
— Я плохо обращаюсь с розами, люблю их срывать и вдыхать аромат до тех пор, пока они его не утратят.
Стивен по-прежнему молчал: он был не в состоянии говорить. Мэгги протянула руку к полураспустившейся крупной розе, привлекшей ее внимание.
Кто не знает всей прелести женской руки?
Какое непередаваемое обещание нежности заключено в ямочках у локтя и в множестве изгибов, плавно переходящих в тонкое запястье с его крошечными, почти неразличимыми, впадинками!
Две тысячи лет назад красота женской руки так потрясла душу великого скульптора, что он запечатлел ее в Парфеноне, где она, любовно обвивая источенный временем мрамор безглавого изваяния, и по сей день волнует нас.
У Мэгги была такая рука, но в ее мягких изгибах трепетала жизнь.
Страстный порыв охватил Стивена; он бросился к этой руке и стал осыпать ее поцелуями.
Но тотчас же Мэгги вырвала руку и, дрожа от ярости и унижения, сверкнула на него гневным взглядом, словно раненая дева-воительница.
— Как вы посмели? — выговорила она сдавленным голосом, в котором звучало глубокое волнение.
— По какому праву вы оскорбляете меня?
Она выбежала в соседнюю комнату и там упала на диван, все еще дрожа и задыхаясь.
Страшная кара постигла ее за грех — за то, что она позволила себе миг счастья, который был предательством по отношению к Люси, к Филипу, к лучшим свойствам ее собственной души.
Это мгновенное счастье рухнуло, запятнанное, словно проказой, позорным концом: отношение Стивена к ней было иным, чем к Люси, оно было легкомысленным.
Что же касается Стивена, то, совершенно ошеломленный, он прислонился к решетке оранжереи; в нем боролись любовь, ярость, стыд и отчаяние — отчаяние оттого, что, утратив самообладание, он так оскорбил Мэгги.
Это последнее чувство одержало верх над всеми иными: желание снова быть подле нее, молить ее о прощении придало ему силы, и не прошло и нескольких минут, как Стивен уже смиренно стоял перед ней.
Но возмущение Мэгги еще не улеглось.
— Окажите мне любезность, избавьте меня от вашего присутствия и больше не подходите ко мне, — проговорила она с надменным негодованием.
Стивен резко повернулся и принялся шагать по комнате.
Суровая необходимость требовала, чтобы он возвратился в гостиную, и он начинал понимать это.
Отсутствовали они так недолго, что, когда он вышел к гостям, вальс еще не кончился.
Мэгги тоже не замедлила появиться в гостиной.
Гордость, столь присущая ее натуре, восстала в ней: презренная слабость, увлекшая ее в те пределы, где оказалось возможным так жестоко ранить ее самолюбие, несла в себе и исцеление.
Мысли и соблазны последнего месяца должны быть забыты; ничто не прельстит ее теперь; ей легко будет исполнять свой долг, и все прежние благие стремления опять мирно воцарятся в ее душе.
Когда она вошла в гостиную, лицо ее еще сохраняло в своем румянце следы пережитого возбуждения, но чувство горделивой уверенности в себе уже бросало вызов всему, что могло бы нарушить ее спокойствие.
Мэгги не захотела больше танцевать, но когда к ней обращались, спокойно и охотно поддерживала разговор.
Вернувшись в этот вечер домой, она с легким сердцем поцеловала Люси. почти ликуя от мысли, что тот испепеляющий миг оградит ее теперь от слов и взглядов, отмеченных печатью предательства по отношению к нежной и ни о чем не подозревающей кузине.
На следующее утро Мэгги не удалось уехать в Бассет так рано, как она предполагала.
Миссис Талливер, которая должна была сопровождать ее в карете, не умела наспех справляться с домашними делами, и Мэгги, поторопившаяся окончить свои сборы, вынуждена была сидеть в саду, уже готовая к отъезду- Люси была занята в доме упаковкой подарков с благотворительного базара для малышей Бассета, и, когда зазвонил дверной колокольчик, Мэгги встревожилась, как бы Люси не привела к ней Стивена, ибо это, несомненно, был он.
Вскоре гость один вышел в сад и сел рядом с ней на скамью.
Это не был Стивен.
— Посмотрите, Мэгги, отсюда видны вершины старых шотландских пихт в Красном Овраге, — сказал Филип.
Они молча взялись за руки; впервые за все это время она взглянула на него с прежней, по-детски чистой и нежной улыбкой. Это ободрило Филипа.
— Да, — отозвалась Мэгги, — я часто на них смотрю, и мне так хочется снова увидеть их в лучах заката.
Но после приезда я ни разу не была в тех местах, вернее — только раз, когда мы с мамой ходили на кладбище.
— А я бываю там постоянно.
Я живу только прошлым — ведь в моей жизни нет ничего другого.
Воспоминания и чувство острой жалости заставили Мэгги взять Филипа за руку.
Как часто они бродили так рука об руку в Красном Овраге.
— Я помню там каждый уголок, — сказала она, — помню все, что с каждым из них связано, — и ваши чудесные рассказы о том, чего я никогда не слыхала раньше.
— Вы скоро опять вернетесь туда, не правда ли, Мэгги? — робко спросил Филип.
— Ведь мельница теперь станет домом вашего брата.
— Да, но меня там не будет, — ответила Мэгги.
— Я только услышу об этом счастье.
Я уезжаю. Разве Люси не говорила вам?
— Значит, будущее никогда не сомкнётся с прошлым, Мэгги?
Эта книга навсегда закрыта?
Серые глаза, так часто смотревшие на Мэгги с мольбой и обожанием, теперь снова были устремлены на нее, и в них светился последний луч надежды; она ответила ему прямым, искренним взглядом.
— Эта книга никогда не будет закрыта, — сказала Мэгги с грустной задумчивостью.