— Ну, сэр, — сказал мистер Глегг, протягивая ему руку, — ты теперь важная птица, сумел добиться больших успехов.
Счастье привалило тебе гораздо раньше, чем это бывало в старину с нами, но я от всей души рад за тебя — от всей души.
Готов поручиться — придет время, и мельница снова станет твоей.
Ты не из тех, кто останавливается на полпути.
— Но, надо надеяться, оп всегда будет помнить, что это семье своей матери он обязан всем, — сказала миссис Глегг.
— Ежели бы он не имел такой родни, ему не в кого было бы пойти и он бы и по сей день мыкался.
Наша семья вовек не знала никаких тяжб, банкротств, мотовства или чтобы кто-нибудь умер без завещания.
— Или чтобы кто-нибудь умер так вдруг, — вставила тетушка Пуллет. — Все всегда дожидались врача.
Но Том, кажется, пошел в Додсонов — я сразу это сказала.
Не знаю, что ты намерена делать, сестрица Глегг, а я намерена дать ему по скатерти всех трех больших размеров, кроме одного, и это не считая простынь.
Я не говорю, что я еще собираюсь сделать, но это я сделаю, и, доведись мне завтра умереть, вам придется держать это в уме, мистер Пуллет. Вы, как всегда, запутаетесь в ключах и позабудете, что ключ на третьей полке левого шкафа позади ночных чепцов с широкими завязками — не тех, что с узенькой оборочкой, — это ключ от ящика комода в синей комнате, где лежит ключ от синей кладовой.
Конечно, вы всё напутаете, а мне так и не придется это узнать.
У вас удивительная память на все мои пилюли и капли, я всегда это за вами признавала, но среди ключей вы как потерянный.
Мрачная перспектива той путаницы, что последует за ее смертью, крайне взволновала миссис Пуллет.
— Вечно ты хватаешь через край, Софи. И что ты все запираешь да отпираешь! — негодующе проговорила миссис Глегг, порицая подобное безрассудство.
— Ты преступила границы, положенные в нашей семье.
Никто не скажет, что я не запираю замков, по я делаю это с умом, а не зря.
А ежели говорить о белье, так я подыщу в подарок моему племяннику то, что пригодится в его хозяйстве: у меня сохранился холст, еще не беленый, который получше иного голландского полотна, и я надеюсь, что, когда Том ляжет на мои простыни, он будет думать о своей тетке.
Том поблагодарил миссис Глегг, но уклонился от обещания размышлять по ночам о ее добродетелях, благо тут вмешался мистер Глегг и перевел разговор на другую тему, спросив у Тома, не намеревается ли мистер Дин ставить на мельнице паровой котел.
У Люси был свой расчет, когда она просила Тома взять Синдбада.
Когда пришло время ехать домой, то решено было, что верхом поедет слуга, а Том будет сопровождать мать и Люси в карете.
— Вы уж посидите одна, тетушка, — сказала наша изобретательная молодая леди. — Мне надо о многом поговорить с Томом.
В пылу нежной заботы о Мэгги Люси не могла заставить себя отложить разговор о ней с Томом, который, будучи вне себя от радости при мысли о скором осуществлении его желаний, связанных с мельницей, должен, как она полагала, стать мягким и уступчивым.
Природа не снабдила ее ключом к пониманию характера Тома, и она была крайне озадачена и огорчена, заметив неприятную перемену в выражении его лица, когда поведала ему, как Филип воспользовался своим влиянием на мистера Уэйкема.
Она рассчитывала, что ее сообщение, являющееся топким дипломатическим ходом, тотчас же обратит сердце Тома к Филипу и, кроме того, покажет ему, что Уэйкем готов с должным почетом назвать Мэгги своей невесткой.
Казалось, так хорошо все складывается, и остается только, чтобы добрый кузен, который всегда так ласково улыбался, глядя на кузину Люси, круто повернул вспять, сказал совершенно противоположное тому, что он утверждал раньше, и объявил, что он, со своей стороны, счастлив забыть старые обиды и Мэгги может, когда ей угодно, соединиться с Филипом; по мнению Люси, ничего не могло быть проще.
Но у людей с теми ярко выраженными положительными и отрицательными свойствами, из которых слагается суровость — сила воли, способность идти кратчайшим путем к цели, скудость воображения и интеллекта и умение обуздывать себя, наряду с потребностью обуздывать других, — у таких людей предрассудки являются естественной пищей для стремлений, не способных найти себе точку опоры в сложном, отрывочном и шатком знании, именуемом истиной.
Предрассудок, переданный по наследству, впитанный с молоком матери, заимствованный из того, что говорит молва, сызмала привычный глазу, всегда найдет себе приют у подобных людей: они могут убежденно и решительно его отстаивать, с сознанием своей правоты навязывать другим и восполнять им отсутствие собственных идей; для них он одновременно и посох и дубинка.
Всякий предрассудок, отвечающий этим целям, в их глазах непререкаем.
Нашего честного, прямолинейного Тома Талливера следует причислить к такой категории людей. Тайное осуждение слабостей отца не помешало ему усвоить его предрассудки и его предубежденность против Уэйкема — человека не слишком твердых правил и не слишком высокой морали; к тому же в Этом пункте скрестились разбитые надежды семьи и личная гордость.
Предубежденность эта окрепла под влиянием множества других причин, вызвав в Томе отвращение к Филипу и к его союзу с Мэгги. Несмотря на всю власть Люси над ее решительным кузеном, она не добилась ничего, кроме холодного отказа когда-либо дать согласие на этот брак; по, разумеется, Мэгги может поступать, как ей вздумается, — ведь она объявила о своем намерении быть независимой.
Что же касается него, Тома, то, он считает, что верность памяти отца и чувство собственного достоинства обязывают его не вступать ни в какие отношения с Уэйкемом.
Таким образом, ревностное посредничество Люси привело лишь к тому, что у Тома появились опасения, как бы противоестественное желание Мэгги снова поступить на место не сменилось — как это не раз бывало с ней — желанием не менее противоестественным, но уже совсем другого рода, — а именно, вступить в брак с Филипом Уэйкемом.
Глава ХIII УНОСИМЫЕ ТЕЧЕНИЕМ
Меньше чем через неделю Мэгги вернулась в Сент-Огг, и внешне жизнь ее потекла почти так же, как до отъезда.
Без всяких усилий с ее стороны получалось, что утро она проводила отдельно от Люси, ибо, согласно данному ею слову, должна была навещать тетушку Глегг, и вполне естественно, что в эти последние недели она гораздо больше времени уделяла матери: ведь, кроме всего прочего, необходимо было обсудить все, что было связано с хозяйством Тома.
Но Люси ни под каким видом не желала допустить, чтобы кузина отсутствовала и по вечерам: Мэгги всегда должна возвращаться от тетушки Глегг до обеда. «Иначе что же останется мне?»—со слезами на глазах повторяла Люси, надувая губки — а перед этим никто не мог устоять.
И мистер Стивен Гест непонятно почему взял за обыкновение обедать у мистера Дина так часто, как только допускало приличие, хотя раньше он уклонялся от этой чести.
В первые дни он каждое утро начинал с того, что твердо решал не обедать там и не появляться по вечерам до тех пор, пока не уедет Мэгги.
Он даже замыслил в эту благоприятную июньскую пору отправиться путешествовать: головные боли, на которые он постоянно ссылался, объясняя ими свою рассеянность и молчаливость, являлись достаточно убедительным предлогом для этого.
Но путешествие не было предпринято, и к концу четвертого дня никаких определенных решений относительно вечерних визитов не последовало. Он думал о них не иначе, как о последних коротких часах, когда ему еще позволено видеть Мэгги, когда можно украсть у судьбы еще одно прикосновение, еще один взгляд.
Во имя чего он должен отказываться от этого?
Им нечего было скрывать: они всё знали, они признались в своей любви и отреклись друг от друга; скоро они расстанутся.
Голос совести и присущее им благородство вынуждают их к этому: Мэгги, из самых глубин своей души воззвав к Стивену, убедила его; но ведь могут же они, прежде чем навсегда разойтись, через разделяющую их пропасть взглядом задержаться друг на друге — и потом отвернуться и терпеливо ждать, чтобы совсем угасло Это странное сияние их глаз.
Все это время Мэгги пребывала в какой-то апатии, почти оцепенении, настолько не вяжущемся с ее обычной стремительной и порывистой оживленностью, что Люси должна была бы призадуматься, не будь она убеждена, что враждебность Тома к Филипу и перспектива томительного изгнания, на которое Мэгги сама себя обрекала, — достаточные причины для угнетенного состояния духа.
Но это внешнее оцепенение скрывало борьбу чувств, такую ожесточенную, какой Мэгги не знала, не могла даже представить себе во все эти тяжелые годы: ей казалось, что зло, до поры притаившееся в ней, теперь пробудилось к жизни во всеоружии своей неодолимой силы.
Были моменты, когда бессердечный эгоизм готов был завладеть ею: почему не Люси, не Филип должны страдать?
Она уже страдала многие годы — и кто тогда пожертвовал чем-нибудь ради нее?
А теперь, когда вся полнота существования — любовь, богатство, утонченная жизнь, беспечный досуг — все, чего она так страстно желала, стало доступным ей, — почему должна она пойти на жертву и предоставить другим то, что, быть может, им не так нужно?
Но в это неистовое смятение чувств со все возрастающей силой врывались прежние, издавна знакомые ей мысли, время от времени подавляя его.