«Лейсхемском вестнике».
В действительности он смотрел на Мэгги, которая, казалось, не обратила внимания на его приближение.
Присутствие Филипа давало ей силы для борьбы: ведь всем нам легче проявлять сдержанность там, где на нас взирают с почтением.
Но наконец до нее донеслось слово «дорогая», произнесенное с нежной и горькой мольбой — так просит тяжелобольной о том, что должен был бы получить и без просьбы.
Она ни разу не слышала этого слова со времени их прогулки в Бассете, когда оно снова и снова срывалось с губ Стивена так же непроизвольно, как если бы то был едва внятный стон.
Филип ничего не мог слышать, но, став по другую сторону рояля, он увидел, как Мэгги встрепенулась, потом, покраснев, посмотрела на Стивена и тотчас же с опасением оглянулась на него.
Она ие подозревала, что Филип следит за ней, но все ее существо пронзил стыд от сознания необходимости что-то скрывать — стыд, заставивший ее подняться с места, подойти и встать позади матери, занятой игрой в крибедж.
Вскоре Филип отправился домой во власти страшного сомнения, смешанного с мучительной уверенностью.
Теперь он уже не мог противиться мысли, что между Мэгги и Стивеном существует какое-то обоюдное понимание, и до поздней ночи его болезненно впечатлительная душа была отягощена этим, доводившим его почти до безумия, фактом: он не находил объяснения, способного примирить это обстоятельство со словами и действиями Мэгги.
Когда наконец непреодолимая потребность верить в нее с вновь возродившейся силой овладела им, понадобилось не много времени, чтобы ему открылась истина: Мэгги борется, она хочет устранить себя — вот ключ ко всему, что он наблюдал после своего возвращения.
Но, вопреки этой уверенности, его одолевали сомнения, которые он не в состоянии был отогнать.
Воображение рисовало ему все происшедшее. Стивен до сумасшествия влюблен в Мэгги; он, должно быть, сказал ей об Этом; она отвергла его и спешит обратиться в бегство.
Но он — откажется ли он от нее, зная, что ее чувство к нему делает ее почти беззащитной, — думал Филип с сокрушающим отчаянием.
Когда наступило утро, он испытывал такую слабость, что был не в силах, несмотря на свое обещание, участвовать в речной прогулке.
Смятенный и подавленный, он ни на чем не мог остановиться, не мог принять никакого решения.
Сперва ему пришла мысль, что надо немедленно увидеть Мэгги и просить ее открыться ему; вслед за тем он начал сомневаться, насколько позволительно его вмешательство.
Разве все это время он не навязывал себя Мэгги?
В давние годы она произнесла в своем юном неведении некие слона: этого достаточно, чтобы возненавидеть его хотя бы потому, что слова эти стали для нее оковами.
И вправе ли он просить, чтобы она открыла ему свои чувства, когда она намеренно таит их от него?
Он не должен видеть ее до тех пор, пока не уверится, что им руководит не себялюбивый гнев, а лишь бескорыстная забота о ней.
Рано утром он написал и отослал со слугой коротенькую записку Стивену, извещая его, что внезапное недомогание не позволяет ему сдержать слово, данное им мисс Дип.
Не будет ли Стивен так любезен, что передаст его извинения и заменит его?
У Люси созрел прелестный план, примиривший ее с отказом Стивена участвовать в прогулке.
Она узнала, что ее отец в десять часов поутру едет каретой в Линдум, а ведь Линдум — то самое место, где ей надо непременно побывать, чтобы сделать совершенно необходимые покупки, которые никак нельзя отложить до другого случая; и тетушка Талливер тоже должна ехать, кое-какие покупки имеют отношение и к ней.
— Для тебя ничто не меняется, ты все равно поедешь кататься, — сказала она Мэгги, когда, окончив завтрак, они вместе поднимались по лестнице.
— Филип будет здесь в половине одиннадцатого. Утро восхитительное.
И не возражай, пожалуйста, грустное создание!
Какая польза в том, что я волшебница-крестная, если ты отворачиваешься от всех моих чудес?
Не думай о несносном кузене Томе: ничего не случится, если ты разок ослушаешься его.
Мэгги не упорствовала.
Она почти радовалась этому плану: может быть, она обретет хоть немного сил и спокойствия, побыв наедине с Филипом, — это было бы возвращением к прежней более спокойной жизни, ибо душевная борьба тех дней казалась ей теперь отдыхом по сравнению с нынешним каждодневным смятением.
Она приготовилась к поездке и в половине одиннадцатого уже сидела в гостиной.
Звонок раздался точно в назначенное время. Мэгги с печальной нежностью думала, каким сюрпризом окажется для Филипа их утренняя прогулка вдвоем, как вдруг услышала в холле твердые, быстрые шаги, отнюдь не похожие на шаги Филипа: дверь растворилась, и вошел Стивен Гест.
В первый момент оба были слишком взволнованы, чтобы Заговорить. Стивен уже знал от слуг, что все остальные уехали.
Мэгги встала и снова села; сердце ее отчаянно билось; Стивен, бросив шляпу и перчатки, молча сел рядом.
Она думала, что скоро должен явиться Филип, и с огромным усилием — видно было, как она дрожит, — поднялась, чтобы пересесть на другой стул, подальше.
— Он не придет, — тихо произнес Стивен.
— Вместо него еду я.
— О, мы не можем ехать, — выговорила Мэгги, снова опускаясь на место.
— Люси не ожидает, она будет огорчена.
Почему не придет Филип?
— Он нездоров и просил меня заменить его.
— Люси уехала в Линдум, — сказала Мэгги, поспешно снимая шляпку. Руки ее дрожали.
— Мы не должны ехать.
— Хорошо, — мечтательно отозвался Стивен, глядя на нее и перекидывая руку через спинку стула.
— Тогда мы останемся здесь.
Он смотрел в самую глубину ее глаз: таинственные и далекие, словно звездная мгла, они в то же время были близкими, полными застенчивой любви.
Мэгги сидела не шевелясь — может быть, мгновение, может быть, минуты, — до тех пор, пока не унялась беспомощная дрожь и горячий румянец не окрасил щек.
— Слуга ждет; он понес подушки в лодку, — вымолвила она.
— Вы не пойдете, не скажете ему?