Он всегда хватает лучший кусок, если не стукнуть его за это, а если ты выберешь лучший с закрытыми глазами, он переменит руки.
Делиться — так делиться честно… Только я не был бы такой жадюгой.
Бросив этот убийственный намек, Том соскочил с ветки и крикнув: «Эй!» — кинул камень в знак дружеского внимания к Йепу, который с волнением, не лишенным горечи, возбужденно подрагивая ушами, тоже смотрел, как исчезает пирожок.
Однако преданный пес откликнулся на привет Тома с таким пылом, будто получил щедрое угощение.
А Мэгги, наделенная той способностью к самобичеванию, которая отличает человеческое существо от всех прочих и возносит его над любым другим, даже над погруженным в самую черную меланхолию шимпанзе, замерла на своей ветке, терзаясь незаслуженным упреком.
Она отдала бы все на свете, только бы ее пирожок еще не был съеден и она могла поделиться с Томом.
И не потому, что пирожок ей не понравился, — Мэгги прекрасно понимала, что вкусно, что нет, — но лучше бы ей за всю жизнь не съесть ни одного пирожка, лишь бы Том на нее не сердился и не называл ее жадиной.
Ведь он сказал, что не возьмет, вот она и съела, не подумав. Чем же она виновата?
Слезы хлынули таким потоком, что минут десять Мэгги не видела ничего вокруг; но вот мало-помалу обида уступила место жажде примирения, и, соскочив с дерева, она стала высматривать Тома.
На лужке за двором, где стояло в скирдах сено, его уже не было. Куда бы ему деваться? И Йеп с ним.
Мэгги взбежала на пригорок против большого куста остролиста, откуда были видны все окрестности до самого Флосса.
А, вот и Том! Но тут сердце ее снова упало — она увидела, как близко он уже от реки, а рядом с ним, кроме Йена, еще один спутник — противный Боб Джейкин, тот, что нанимался гонять птиц с полей; в настоящее время он если и делал это, то не столько по обязанности, сколько из любви к искусству.
Мэгги была убеждена, что Боб — нехороший, не отдавая себе ясного отчета почему. Может быть, виной была мать Боба — огромная, тучная женщина, живущая в странном круглом доме вниз по реке. Однажды, когда Том и Мэгги забрели туда, на них выскочила пятнистая собака и стала яростно лаять; а когда мать Боба вышла вслед за ней и, стараясь заглушить лай, громко крикнула, чтобы они не боялись, Мэгги решила, что она их бранит, и душа у нее замерла от страха.
Мэгги ничуть не удивилась бы, узнай, что в первом этаже там водятся змеи, а на втором — летучие мыши: она видела однажды, как Боб снял шапку и показал Тому сидящую там маленькую змейку, а в другой раз у него в руках оказался целый выводок летучих мышей. В общем, Это была странная личность, может быть даже отчасти связанная с преисподней, судя по его близости со всякой нечистью; и в довершение всего, когда он появлялся, Том переставал играть с Мэгги и ни за что не брал ее с собой.
Спору нет, Том любил общество Боба.
Как же иначе?
Стоило Бобу увидеть птичье яйцо, и он уже знал — ласточкино оно, от синицы ли или от овсянки; он с легкостью находил осиные гнезда и умел ставить всевозможные силки; по деревьям он лазал как белка и обладал магической способностью обнаруживать ежей и ласок. К тому же у него хватало смелости делать нехорошие вещи, например ломать изгороди, кидать камни в овец или бить кошек, бродящих инкогнито.
Эти качества в человеке, который стоит ниже тебя с которым, хотя он куда больше тебя знает, можно общаться свысока, естественно, обладали в глазах Тома неотразимой притягательной силой; и каждые каникулы Мэгги ждало несколько грустных дней, потому что Том проводил их с Бобом.
Что ж, надеяться больше не на что. Том ушел, и Мэгги ничего не оставалось, как, сидя под деревом или бродя вдоль изгороди, воображать, что на самом деле все не так, и перекраивать окружающий ее мир на свой лад.
Трудная была у Мэгги жизнь, и утешения она искала в мечтах.
Тем временем Том, совершенно забыв про Мэгги и про то, какое жало он вонзил ей в сердце своим упреком, направлялся вместе с Бобом, попавшимся ему случайно навстречу, на большую травлю крыс, которая должна была состояться на гумне по соседству.
Боб знал толк в этом тонком деле и говорил о предстоящем развлечении с энтузиазмом, который легко может вообразить каждый, кто не лишен чувств, приличествующих мужчине, и представляет себе, что такое крысиная травля.
Для испорченного существа, подозреваемого в общении с нечистой силой, Боб, право же, выглядел не таким уж злодеем; было даже что-то приятное в его курносом лице, окруженном короткими завитками рыжих полос.
Да, но штаны у него всегда были закатаны до колен, чтобы в случае нужды удобнее было шлепать по лужам, и добродетель его, если по отношению к нему вообще применимо это слово, была, без сомнения, «добродетель в рубище», а ей, даже по свидетельству желчных философов, считающих, что хорошо одетое достоинство ценится слишком высоко, суждено, как это ни грустно, оставаться без признания (возможно, потому, что мы с ней так редко встречаемся).
— Я знаю одного парня, у которого есть хорьки, — говорил Боб хриплым дискантом, волоча по земле ноги и не отрывая голубых глаз от реки, словно некое земноводное, ожидающее, что вот-вот ему придется нырнуть в воду.
— Он из Кеннел-Ярда, что в Сент-Огге, этот парень.
Вот мастак крыс ловить — другого такого не сыщешь, это уж точно.
Я бы лучше хотел быть крысоловом, чем кем другим, ей-ей!
Крот против крысы — тьфу!
Тут хорьки нужны.
От собак проку нет.
Да хоть этот вот пес, — продолжал Боб, указывая на Йепа и всем своим видом выражая глубочайшее отвращение.
— С него толку на травле, что с козла молока. Сам видел своими глазами, когда ловили крыс на вашем гумне.
Чувствуя его уничтожающее презрение, Йеп поджал хвост и приник к самым ногам хозяина. Том, несколько задетый этими словами, был всего лишь простой смертный, и у него не хватило духу отстать от Боба в его пренебрежении к щенку, оказавшемуся отнюдь не на высоте.
— Да, — сказал он, — да, от Йепа на охоте никакой пользы.
Когда я кончу школу, я заведу настоящих собак и для крыс и для всего другого.
— Лучше хорьков, мастер Том, — с живостью подхватил Боб, — таких белых, с розовыми глазами. Вы тогда сможете ловить у себя крыс, а не то — посадить хорька в одну клетку с крысой и смотреть, как они вцепятся друг в друга… Вот это да!
Уж я бы так сделал, точно; была бы потеха не хуже, чем когда парни дерутся… те, что продают на ярмарке пирожки и апельсины; ну, и летает это все у них из корзинок! Некоторые пирожки так шмякаются — прямо в лепешку. А все равно вкусные, — помолчав, добавил Боб в виде сноски или примечания.
— Но послушай, Боб, — сказал Том, как бы взвешивая в уме все за и против, — хорьки здорово кусаются, цапнут, когда и не ждешь.
— Разрази меня гром, то-то и красота!
Коли кто схватит хорька, сразу завопит благим матом, — вот увидите.
Тут мальчиков неожиданно задержало необыкновенное происшествие: из ближних камышей в воду метнулся какой-то маленький зверек; Боб заявил, что готов прозакладывать свою душу, коли это не водяная крыса.
— Э-ге-гей, Йеп, э-ге-гей! Вот, вот она! — захлопал в ладоши Том, следя, как маленькая черная мордочка стрелой несется к противоположному берегу.
— Хватай его, братец, хватай!
Йеп насторожил уши и наморщил лоб, но в воду кинуться отказался, решив попробовать, нельзя ли тут ограничиться лаем.
— Эх ты, трус! — сказал Том и дал ему пинка с унизительным сознанием, что ни один уважающий себя охотник не захотел бы стать хозяином такой трусливой твари.
Боб воздержался от замечания и пошел дальше, предпочтя, однако, для разнообразия, брести по воде, покрывавшей кромку берега.
— Он сейчас не шибко разлился, Флосс-то, — сказал Боб, поднимая ногами брызги с приятным чувством, что наносит реке оскорбление.
— В прошлом году луга были что твое море, не сойти мне с этого места!
— Да, а вот, — возразил Том, который был склонен противоречить, хотя бы никаких к тому оснований и не представлялось, — а вот однажды был разлив так разлив; тогда еще появился Круглый пруд.