Стивен, следивший за нею мрачным взглядом, в котором отражалась владевшая им безнадежность, медленно отошел от двери, приблизился, сел рядом с Мэгги и схватил ее руку.
Сердце Мэгги билось, как у испуганной птицы, но это прямое противодействие придало ей силы.
Она ощутила, как крепнет ее решимость.
— Вспомните, что вы чувствовали совсем недавно, — начала она серьезно и проникновенно, — вспомните, что мы оба чувствовали: мы знали, что не принадлежим себе и должны подавить всякую склонность, которая может толкнуть нас на путь предательства.
Мы отступили от нашего намерения, но зло есть зло, и все остается по-прежнему.
— Нет, не по-прежнему, — сказал Стивен.
— Мы убедились, что не можем устоять.
Чувство, которое влечет нас друг к другу, так велико, что с ним бесполезно бороться.
Естественный закон непреодолим — не наша вина, что он сметает все препятствия со своего пути.
— Это неверно, Стивен, — я убеждена, что это неверно.
Я без конца думала об этом и поняла, что если бы мы так судили, любое предательство и жестокость имели бы право на существование: мы оправдали бы нарушение самых священных уз.
Раз прошлое не связывает нас, в чем же тогда наш долг?
Если бы вы были правы, на земле не знали бы иного закона, кроме мгновенных прихотей страсти.
— Но есть узы, которые не скрепишь одними добрыми намерениями, — возразил Стивен, вставая и снова принимаясь ходить.
— Что это за верность, если ее хранят только для вида!
Кому нужно постоянство, которое не вызвано любовью?
Мэгги ответила не сразу.
Ей приходилось спорить не только с ним.
Наконец, страстно желая защитить сбои убеждения и перед Стивеном и перед собой, она сказала:
— Это только на первый взгляд кажется правильным, но когда вдумаешься, видишь, что это не так.
Верность и постоянство не означают, что нам позволено поступать, как-легче и приятней всего для нас самих; это скорее отказ от всего, что угрожает доверию, которое к нам питают другие, от всего, что может причинить несчастье людям, самой жизнью поставленным в зависимость от нас.
Если бы мы… если бы я была лучше, благороднее, если бы веления долга были сильнее во мне и я всегда так же остро ощущала их в своем сердце, как сейчас, когда пробудилась моя совесть, враждебное долгу чувство не разрослось бы до такой степени — оно было бы задушено сразу, потому что я искренне молилась бы о помощи. Я должна была бежать не оглядываясь, как бегут от смертельной опасности.
Я не нахожу себе оправдания.
Я не обманула бы ожиданий Люси и Филипа, если бы не оказалась слабой, эгоистичной, жестокой, способной думать об их страданиях и при этом не испытывать боли, которая дает силы побороть искушение.
Что чувствует сейчас Люси?
Она верила мне, она любила меня, она была так добра ко мне.
Подумайте о ней.
При этих словах у Мэгги перехватило дыхание.
— Я не могу думать о ней, — сказал Стивен и топнул ногой, как бы от нестерпимой боли.
— Я могу думать только о вас и больше ни о ком, Мэгги.
Вы требуете от человека невозможного.
Я прошел через то, что чувствуете вы, и больше не могу к этому возвратиться.
К чему вам об этом думать сейчас; ведь вы только терзаете меня!
Не в ваших, силах оградить их от страданий: в вашей власти лишь уйти от меня, лишив мою жизнь какого бы то ни было смысла.
Даже если бы мы вернулись к прошлому, если бы остались верны своему долгу, будь это еще возможно, — непереносимо, чудовищно предположить, что вы когда-нибудь станете женой Филипа — женой человека, которого не любите.
Мэгги вспыхнула; она не в состоянии была говорить.
Стивен понял это.
Он снова взял ее руку и, глядя на нее со страстной мольбой, сказал;
— Мэгги!
Дорогая!
Если вы любите меня — вы моя.
Никто другой не смеет назвать вас своею.
Любовь соединила наши жизни.
Никакое прошлое не может отнять у нас прав друг на друга. Мы впервые любим всем сердцем и душой.
Опустив глаза, Мэгги по-прежнему молчала.
Стивен трепетал, вновь обретя надежду и предвкушая победу.
Но Мэгги подняла глаза, и он не прочел в них того, чего искал: в них были только мука и жалость.
— Нет, Стивен, не всем сердцем и душой, — сказала она с робкой решимостью.
— Никогда всем сердцем я не уступала чувству.
Существуют воспоминания, и привязанности, и стремление к настоящему добру; они имеют огромную власть надо мной, они никогда не оставят меня надолго, болью и раскаянием они будут возвращаться снова и снова.