Это не явилось для меня неожиданностью.
У меня не было сомнений в том, что он убедил вас пожертвовать всем ради него, и я в равной мере не сомневался, что за этим последует известие о вашем браке.
Я измерял вашу и его любовь моей любовью.
Но я ошибался, Мэгги.
Есть в вас что-то более сильное, чем любовь к нему.
Я не буду говорить вам, что мне пришлось перенести в течение этого времени.
Но даже в тяжких душевных страданиях, в тех непереносимых муках, что претерпевает любовь, очищаясь от эгоистических желаний, одной моей любви к вам было достаточно, чтобы и без иных побуждений удержать меня от самоубийства.
Я не мог омрачить тенью смерти праздник вашей радости.
Я не мог покинуть мир, в котором жили вы и где я мог вам еще понадобиться; я остался верен тому обету, который когда-то вам дал, — ждать и терпеть.
Мэгги, в этом письме я хотел бы убедить вас, что никакие перенесенные мной страдания не являются слишком дорогой ценой за ту новую жизнь, которая открылась мне благодаря моей любви к вам.
Вы не должны испытывать горя из-за того, что причинили горе мне.
Я рос с тягостным сознанием своего увечья, не надеясь быть счастливым, но, узнав вас, полюбив вас, я обрел то, что примирило — и сейчас примиряет — меня с жизнью.
Вы были для моей души тем же, что музыка для слуха, краски для глаз; вы преобразили мою смутную неудовлетворенность в ясность духа, и эта новая жизнь, в которой ваши радости и горести стали значить для меня больше, чем мои собственные, превратила мой негодующий протест в то добровольное смирение, из которого рождается глубокое сочувствие к людям.
Я думаю, ничто, кроме сильной и самозабвенной любви, не могло сделать жизнь мою такой полной, и она становится все полнее и полнее, вмещая в себя жизнь других; прежде мне мешало в этом никогда не покидавшее меня чувство мучительной неуверенности.
Мне даже порой кажется, что то приятие жизни, которое принесла с собой любовь к вам, может стать для меня источником силы.
Вот почему, любимая, несмотря ни на что, вы были счастьем всей моей жизни.
Пусть ни один упрек не обременит вашу душу.
Скорее это я должен упрекать себя за то, что навязал вам свои чувства и невольно заставил вас произнести слова, которые потом обратились для вас в оковы.
Вы хотели остаться верной этим словам; вы им остались верны.
Я способен оценить вашу жертву, ибо хорошо помню, что испытал сам в те проведенные с вами короткие полчаса, когда верил, что вы можете полюбить меня.
Мэгги, у меня нет никаких притязаний, нет ничего, кроме надежды, что вы иногда вспомните обо мне с нежностью.
До сих пор я не решался писать вам, опасаясь, что это будет похоже на попытку навязать себя, боясь повторить первоначальную ошибку.
Но я знаю, вы не истолкуете моих слов превратно.
Должно пройти много времени, прежде чем мы сможем увидеть друг друга: злые языки — даже если бы не было других причин — вынудили бы нас к этому.
Но я не уеду.
Где бы я ни был, душа моя вечно будет устремлена туда, где находитесь вы.
Помните, что я неизменно ваш — ваш, без каких-либо требований, с той преданностью, которая исключает эгоистические желания.
Бог да благословит вас, моя нежная, великодушная Мэгги.
И как бы несправедливо вас ни судили, знайте, что в вас никогда не усомнился тот, кто отдал вам свое сердце десять лет тому назад.
Не верьте тем, кто будет говорить, что я болен.
У меня обычные головные боли — не сильнее, чем всегда.
В дневное время невыносимая жара обрекает меня на неподвижность.
Но у меня достаточно сил, чтобы явиться по первому вашему зову и служить вам словом и делом.
Навеки ваш
Филип Уэйкем.
Когда Мэгги, прижимая к себе письмо, в слезах опустилась на колени возле кровати, чувства, теснившие ее грудь, слились в единый приглушенный вопль, в слова, которые вырывались у нее снова и снова:
— О господи, может ли в любви быть такое счастье, которое заставило бы меня забыть о их страданиях?
Глава IV МЭГГИ И ЛЮСИ
К концу недели пастор Кен пришел к убеждению, что есть только один способ предоставить Мэгги необходимые средства к жизни в Сент-Огге.
Несмотря на весь двадцатилетний опыт, приобретенный им на посту приходского священника, он был поражен упорством, с каким, вопреки очевидным фактам, продолжали злословить о Мэгги.
До сих пор пастор Кен был окружен даже чрезмерным поклонением: к нему обращались за советом чаще, нежели ему того хотелось. Теперь же, когда он попробовал ради Мэгги заставить сент-оггских дам прислушаться к голосу рассудка, а их совесть — к голосу справедливости, он вдруг почувствовал себя таким же беспомощным, каким оказался бы, попытайся он повлиять на фасон их чепцов.
Пастору Кену не решались противоречить, его выслушивали в молчании; но стоило ему покинуть комнату, как его прихожанки, обменявшись мнениями, склонялись к своим прежним мыслям.
Поведение мисс Талливер безусловно заслуживало порицания — сам пастор Кен не отрицал этого; как же мог он тогда так неосмотрительно давать благоприятное толкование всем ее поступкам?
Если даже предположить самое невероятное, а именно — что все, говорившееся о мисс Талливер, неправда, тем не менее подобные толки набрасывают на нее тень, и это должно оттолкнуть каждую женщину, заботящуюся как о своей репутации, так и о благе общества.
Для того чтобы взять Мэгги за руку и сказать ей:
«Я не верю в твою вину, которая никем не доказана; мои уста никогда не осудят тебя; уши мои будут глухи ко всем наветам; я такая же слабая смертная, как и ты, способная оступиться, оказаться недостаточно стойкой в своих лучших намерениях; твой удел был более суров, чем мой; искушение, ниспосланное тебе, сильнее; соединим же наши усилия, поднимемся и пойдем дальше, не оступаясь и не падая», — для того чтобы сказать все это, потребовалось бы мужество, глубокое сострадание, сознание собственной греховности и все великодушие доверия, потребовался бы ум, не питающий пристрастия к злословию, не склонный возвеличивать себя путем осуждения ближнего, — ум, который, не обольщаясь напыщенными словами, считает, что не существует в мире нравственных целей и высокой религии вне стремления к абсолютной истине и справедливости, вне любви к каждому отдельному человеку, с которым нас сталкивает жизнь.
Дамы Сент-Огга не имели привычки услаждать себя отвлеченными рассуждениями, но у них была излюбленная идея, именуемая Обществом, и она позволяла им с чистой совестью потворствовать своему эгоистическому желанию дурно думать и говорить о Мэгги Талливер и поворачиваться к ней спиной.
Конечно, пастор Кен, которому в течение двух лет неумеренно поклонялись все его прихожанки, был весьма разочарован, убедившись в том, что они отстаивают взгляды, противоречащие его собственным. Но взгляды их находились в противоречии и с тем высшим Авторитетом, перед которым они благоговели всю свою жизнь.
Этот Авторитет отвечал с исчерпывающей определенностью тем, кто, не желая идти избитым путем, хотел бы узнать, с чего начинаются его обязанности перед обществом.
Ответ устремляет наши мысли не к заботе о конечном благе общества, а к заботе о благе каждого попавшего в беду человека.