Теперь мужчины, по-видимому, расспрашивали о Мэгги. Они смотрели на нее, и разговор приобрел мирный характер, как это бывает, когда одна сторона проявляет любопытство, а другая в состоянии его удовлетворить.
Наконец молодая женщина сказала своим прежним подобострастным тоном:
— Эта славная маленькая барышня пришла, чтобы жить с нами.
Вы рады, правда? — Да, очень, — отозвался мужчина помоложе, рассматривая серебряный наперсток Мэгги и прочие мелочи, извлеченные у нее из кармана.
Все это, за исключением наперстка, он, что-то сказав, вернул молодой женщине, и та немедленно положила обратно в карман Мэгги, а мужчины сели на землю и рьяно принялись за тушеное мясо с картофелем, которое старуха, сняв котел с огня, вывалила на желтое деревянное блюдо.
Мэгги подумала, что Том, вероятно, был прав насчет цыган: они, конечно, воры, если только мужчина не собирается впоследствии вернуть ей наперсток.
Она охотно подарила бы его, она вовсе не так уж привязана к своему наперстку, но мысль, что она находится среди воров, испортила ей все удовольствие от того, что к ней вновь стали выказывать внимание и уважение. Все воры, кроме Робина Гуда, гадкие люди.
Женщины заметили, что она напугана.
— У нас нет ничего вкусного, чтобы дать барышне, — сказала старая цыганка льстивым тоном.
— А она так голодна, сахарная моя.
— Ну-ка, ягодка, попробуй: может, съешь немного вот этого, — проговорила молодая, протягивая Мэгги коричневую тарелку с тушеным мясом и железную ложку. Мэгги, помня, что старуха рассердилась на нее за хлеб с грудинкой, не посмела отказаться, хотя от страха у нее пропал аппетит.
Ах, если бы отец проехал мимо в своей двуколке и Забрал ее!
Или хотя бы Джек Истребитель Великанов, или мистер Великодушное Сердце, или Святой Георгий, поражающий копьем дракона, как это нарисовано на полупенсах, случайно оказались здесь!
Но, подумала Мэгги, совершенно упав духом, этих героев ни разу не встречали в окрестностях Сент-Огга… там никогда не случалось ничего чудесного.
Мэгги Талливер, как вы видите, отнюдь не была такой высокообразованной молодой особой, какими неизбежно становятся восьми-девятилетние маленькие женщины в наши дни. Она всего один год ходила в школу в Сент-Огге, и у нее было так мало книг, что иногда она читала словарь. Рассматривая, что содержится в этой головке, вы столкнулись бы с самым неожиданным невежеством наряду с самыми неожиданными познаниями.
Она могла бы сообщить вам, например, что существует такое слово, как «полигамия», а поскольку она была также знакома со словом «полисемия» — «многозначность», то вывела заключение, что «поли» означает «много»; но ей и на ум не приходило, что цыгане могут испытывать нужду в бакалейных товарах, и вообще голова ее была набита забавнейшей смесью самых разумных понятий и самых безумных фантазий.
Ее взгляд на цыган претерпел за последние пять минут разительные изменения.
Если ранее она считала, что они станут почтительно к ней относиться и с удовольствием будут внимать ее поучениям, то теперь у нее возникла мысль — не хотят ли они ее убить, как только стемнеет, и, разрубив на куски, пустить потом на жаркое. У нее вдруг появилось подозрение, что старик со свирепыми глазами на самом деле — нечистый дух и может в любую минуту, сбросив свою Прозрачную личину, превратиться в ухмыляющегося кузнеца или в огнеглазое чудище с крыльями дракона.
Нечего было и пытаться проглотить хоть кусочек тушеного мяса, а вместе с тем больше всего на свете она боялась обидеть цыган, обнаружив свое крайне нелестное о них мнение; с интересом, в котором ее не мог бы превзойти даже самый ревностный богослов, она раздумывала над тем, угадал бы нечистый ее мысли, если бы он действительно был среди них.
— Что, тебе не нравится, как это пахнет, душечка? — сказала молодая цыганка, заметив, что Мэгги не прикоснулась к еде.
— Съешь немножко, ну постарайся.
— Нет, благодарю вас, — с принужденной улыбкой промолвила Мэгги, призывая все свое мужество для отчаянного шага.
— Боюсь, у меня больше нет времени: кажется, уже темнеет.
Думаю, я пойду сейчас домой и приду снова в другой раз, тогда я смогу принести вам корзину пирожков с вареньем и еще разных разностей.
Выдвинув этот невероятный проект, она встала, всем сердцем надеясь, что Аполлиона можно провести, но надежда ее угасла, когда старая цыганка сказала:
— Подожди-ка, подожди, маленькая барышня, мы сами отвезем тебя домой в целости и сохранности, когда поужинаем. Поедешь верхом, как настоящая леди.
Мэгги снова села, не очень-то полагаясь на это обещание, однако вскоре она увидела, как высокая девочка надела на осла уздечку и кинула ему на спину пару мешков.
— Ну-ка, маленькая мисс, — обратился к ней мужчина помоложе, поднимаясь с земли и подводя к ней осла, — скажи нам, где ты живешь. Как называется ваше место?
— Я живу на Дорлкоутской мельнице, — волнуясь, проговорила Мэгги.
— Мой отец — мистер Талливер; там наш дом.
— Что?! Большая мельница, не доезжая Сент-Огга?
— Да, — сказала Мэгги.
— Далеко это?
Я бы лучше пошла пешком, если можно.
— Нет, нет, скоро стемнеет, нужно торопиться.
А на осле тебе будет очень удобно, вот посмотришь.
И, подняв Мэгги, он посадил ее на осла.
Она почувствовала облегчение при мысли, что с ней, по всей видимости, поедет не старик, но боялась даже надеяться, что везут ее Действительно домой.
— Вот твой хорошенький капор. — сказала молодая цыганка, надевая ей на голову этот прежде презираемый, а теперь столь желанный предмет туалета, — и ты расскажешь, как хорошо мы с тобой обращались, правда? И называли тебя славной маленькой барышней.
— О да, благодарю вас, — воскликнула Мэгги.
— Я вам очень обязана.
Но мне бы хотелось, чтобы вы тоже поехали со мной.
— Она подумала — все лучше, нежели остаться с глазу на глаз с одним из этих ужасных мужчин; куда приятней, если тебя зарежет целая компания.
— Так, значит, я тебе больше нравлюсь? — улыбнулась женщина.
— Но я не могу с вами идти, мне за вами не угнаться.
Оказалось, что и мужчина едет на том же осле, позади Мэгги, и хотя даже самый страшный сон не мог бы привести ее в больший трепет, она была столь же бессильна воспротивиться этому, как и сам осел.
Женщина, похлопав ее по спине, сказала «до свидания», и серый, сразу уразумев, на что намекает палка хозяина, мелкой рысцой пустился по проселку в ту сторону, откуда Мэгги пришла за час до того, а высокая девочка и растрепанный мальчишка, тоже вооруженные палками, услужливо сопровождали их первую сотню шагов, визгом и ударами понукая осла.
Даже Ленора во время своей фантастической полночной скачки с призраком-возлюбленным не была так напугана, как бедняжка Мэгги во время совершенно прозаической поездки на трусящем рысцой осле, с цыганом, рассчитывающим заработать полкроны.
Красный свет заходящего солнца, чудилось ей, таил в себе что-то зловещее, с чем, безусловно, был связан тревожный крик второго осла, того, что с колодкой на ноге.
Две низкие, крытые соломой хибарки — единственное жилье на этом проселке — казалось, только усиливали мрачность картины. У них были крошечные оконца и двери на запоре. Вполне возможно, что там жили ведьмы, и Мэгги вздохнула с облегчением, когда осел проехал мимо.