Наконец — о радость! — этот проселок, самый длинный на свете, стал подходить к концу и уперся в широкую дорогу, по которой как раз проезжал дилижанс!
А на перекрестке стоял столб — она, несомненно, видела его раньше — с дощечкой: «До Сент-Огга две мили».
Значит, цыган действительно везет ее домой. Возможно, он в конце концов неплохой человек и, вероятно, обиделся, что она не хотела с ним ехать.
Мысль эта все сильнее овладевала Мэгги, по мере того как она с несомненностью убеждалась в том, что дорога ей хорошо знакома; она ломала себе голову, как бы ей начать разговор с оскорбленным ее недоверием цыганом и не только ублаготворить его, чтобы он перестал обижаться, но стереть даже самую память о своей трусости, и тут — они как раз подъезжали к перекрестку — Мэгги увидела мужчину верхом на лошади с белой мордой.
— Остановитесь, остановитесь! — закричала она.
— Это мой отец!
О, отец, отец!
Внезапная радость обожгла ее, как боль, и, прежде чем отец успел подъехать, она разрыдалась.
Можно представить себе удивление мистера Талливера: он ехал кружным путем из Бассета и дома еще не был.
— Как, что это значит? — спросил он, придерживая лошадь. Мэгги, соскользнув с осла, подбежала к нему и ухватилась за стремя.
— Маленькая мисс, верно, заблудилась, — сказал цыган.
— Она пришла к нашему шатру в конце Данлоу-Лейн, и я вез ее домой.
Немалый путь, после того как пробудешь на ногах весь день.
— Да, отец, он такой добрый, он повез меня домой, — подхватила Мэгги, — очень добрый, хороший человек.
— Что ж, держи, любезный, — сказал мистер Талливер, вынимая пять шиллингов.
— Ты честно заработал эти деньги.
Что бы я делал без моей дочки! Ну-ка, подсади ее в седло… Что же это, Мэгги, как это ты? — начал он, когда они снова двинулись к путь и Мэгги, тихо всхлипывая, прижалась к груди отца.
— Как это вышло, что ты заблудилась?
— Ах, отец, — всхлипнула Мэгги, — я убежала, потому что была так несчастна: Том на меня сердился.
Я не могла этого вынести.
— Фу, фу! — произнес мистер Талливер, успокаивая ее. — Разве можно убегать из дому?
Что станет делать отец без своей дочки?
— О, я никогда больше не убегу, отец, — ни за что!
Когда мистер Талливер добрался в тот вечер домой, он без обиняков выразил свое мнение о случившемся, и это привело к удивительному результату: Мэгги не услышала по поводу этой глупой истории — побега к цыганам — ни одного упрека от матери, ни одной насмешки от Тома.
Она была потрясена, даже несколько испугана таким непривычным обхождением. Наверно, она поступила так дурно, что об этом и упоминать нельзя.
Глава XII МИСТЕР И МИССИС ГЛЕГГ У СЕБЯ ДОМА
Для того чтобы увидеть мистера и миссис Глегг у них дома, мы должны перенестись в Сеит-Огг — этот освященный веками город с крышами из красной черепицы и широкими фронтонами портовых складов, где черные корабли разгружаются от привезенных с дальнего севера товаров, а взамен увозят драгоценные изделия из внутренних графств — плотно спрессованный сыр и шелковистую овечью шерсть, с которыми мои благородные читатели, несомненно, знакомы по античным буколикам.
Это один из тех старых-старых городков, которые кажутся нам таким же феноменом природы, как гнездо райской птицы или извилистые галереи муравейника, — город, где следы роста, следы его долгой истории запечатлелись, как кольца тысячелетнего дерева, — город, который возник между рекой и низким холмом и уже стоял там в те далекие времена, когда римские легионы поспешно покидали раскинутый на косогоре лагерь и свирепые длинноволосые викинги поднимались по реке, жадными глазами глядя на тучные земли.
Это город, «знакомый с давно забытыми годами».
Здесь время от времени является тень саксонского короля-героя, обозревающего места своих юношеских забав и любовных приключений, здесь встречает его мрачный дух грозного вождя язычников-скандинавов, заколотого в кругу своих воинов мечом невидимого мстителя, — дух, который осенними вечерами поднимается белым туманом с могильного кургана на холме и парит во дворе Старого замка у реки — место, где вождь был таким, таинственным образом убит в те дни, когда Старого замка и не существовало.
Строить этот прекрасный Старый замок начали еще норманны. Как и самый город, он рассказывает нам о замыслах и мастерстве разделенных веками поколений; там все — седая старина, и потому мы смотрим со снисходительной улыбкой на разнобой в отдельных его частях и благодарны творцам каменного крытого балкона, и зодчим готического фасада, и создателям башен искуснейшей кирпичной кладки с орнаментом из трилистника, и окон с каменными наличниками, и каменных зубцов на стенах — за то, что они не совершили святотатства — не снесли древних, наполовину бревенчатых стен, за которыми помещался пиршественный зал с потолком из дубовых балок.
Но, возможно, еще более древнего происхождения кусок стены, сейчас вмурованный в колокольню приходской церкви, который, как считают, остался от самой первой часовни, построенной в честь святого заступника этого старинного городка, Огга, чья история известна мне в нескольких версиях.
Я склоняюсь к самой краткой, поскольку если и не все в ней истинная правда, то по крайней мере меньше выдумки.
«Огг, сын Беорла, — повествуется в одном из имеющихся у меня манускриптов, — был лодочник; он зарабатывал свое скудное пропитание тем, что перевозил людей через реку Флосс.
И случилось однажды вечером, когда дул сильный ветер, что на берегу реки сидела женщина с младенцем и тяжко вздыхала; и одета она была в рубище, вид имела измученный и изнуренный и умоляла перевезти ее через реку.
И мужчины, которые там были, так ее спрашивали: „Почему желаешь ты пересечь реку?
Подожди утра, пробудь ночь под кровом, и ты поступишь мудро, а не глупо“.
Но она продолжала сетовать и умолять их.
И Огг, сын Беорла, подошел к ним и сказал: „Я перевезу тебя, если этого жаждет твое сердце“.
И он перевез ее через реку.
И случилось так: когда ступила она на берег, рубище ее превратилось в ниспадающие белые одежды и лицо засияло неземной красотой, а вокруг него встал нимб и осветил воду, как луна в полнолуние.
И она сказала: „Огг, сын Беорла, будь благословен за то, что не спрашивал ни о чем и не спорил с желанием сердца, но покорился жалости и облегчил чужую боль.
Отныне и до века, тот, кто ступит в твою ладью, не погибнет от бури; и когда она пустится на помощь погибающим, она спасет жизнь и людям и животным“.
И вот, стоило воде подняться, многих спасало это благословение, данное лодке.
Но когда Огг, сын Беорла, умер, в тот миг, заметьте, когда душа его расставалась с телом, лодка сама снялась с якоря, и была тут же унесена отливом в океан, и пропала бесследно.
Однако говорят, что в позднейшие годы во время наводнения Огг, сын Беорла, с наступлением вечера всегда появлялся на широко разлившихся водах, и святая дева сидела на носу лодки, освещая все вокруг, как луна в полнолуние, и гребцы, заметив ее в сгущающемся мраке, укреплялись духом и с новым рвением брались за весла».
Как видите, из этой легенды явствует, что уже в стародавние дни людям ниспосылалась эта «божья кара» — наводнения, которые даже если не губили человека, были роковыми для беспомощного скота и сметали с лица земли всю мелкую тварь.
Но город знал и более тяжкие бедствия, чем наводнения, — бедствия гражданских войн. Долгие годы он был полем боя, где сперва пуритане возносили хвалу господу за кровь роялистов, а затем роялисты — за кровь пуритан.
В ту пору не один честный горожанин лишился всего своего достояния, не желая поступиться совестью, и нищим покидал родные места.
Еще и сейчас стоят многие дома, из которых с грустью уходили эти честные горожане, — дома с причудливыми крышами и окнами на реку, сжатые портовыми складами более поздней постройки, дома со множеством самых удивительных переходов, которые то и дело круто заворачивают, пока наконец не выведут вас на топкий берег, постоянно заливаемый бурным приливом.