Таков был обычай и миссис Глегг.
В это утро она налила себе слабого чаю и отказалась от масла.
Просто нестерпимо было при таком подходящем расположении духа, в полной боевой готовности воспользоваться малейшим поводом для ссоры, не услышать от мистера Глегга ни единого слова. Эдак не к чему и придраться!
Но затем она, видно, нашла, что и молчание его может служить этой цели, так как обратилась к нему наконец тем самым тоном, который может быть свойствен лишь дражайшей половине.
— Ну, мистер Глегг, и это мне награда за то, что я столько лет была вам примерной женой!
Ежели я должна терпеть такое обращение и дальше, лучше бы мне знать об этом до того, как умер мой бедный отец; я бы могла построить свой семейный очаг в другом месте, благо было из чего выбирать.
Мистер Глегг перестал есть и взглянул на нее — не то чтобы с особым интересом, а просто с тем спокойным привычным изумлением, с которым мы относимся к загадкам природы.
— Помилуйте, миссис Глегг, да чем же я провинился на этот раз?
— Чем, мистер Глегг, чем провинились? Мне вас жаль.
Не найдя уместного отпета, мистер Глегг снова принялся за кашу.
— Есть на свете мужья, — продолжала, немного помолчав, миссис Глегг, — которые знают, что не пристало мужу брать сторону чужих людей против своей жены.
Возможно, я ошибаюсь, и вы меня поправите, но я всегда слышала, что долг мужа — стоять за свою жену, а не радоваться и торжествовать, когда посторонние ее оскорбляют.
— Интересно, что дало вам повод так говорить? — довольно горячо сказал мистер Глегг. Человек он был добрый, но не такой все-таки кроткий, как ягненок.
— Когда это я радовался и торжествовал?
— Есть вещи похуже, чем выложить все начистоту.
По мне, лучше бы вы прямо в глаза сказали, что ни в грош меня не ставите, чем показывать, что все правы, а я неправа, и приходить утром к завтраку, когда я и часу в эту ночь глаз не сомкнула, и глядеть на меня свысока, будто я — грязь у вас под ногами.
— Свысока, на вас? — спросил мистер Глегг раздраженно-ироническим тоном.
— Вы ни дать ни взять как тот пьяный, который считает, что все, кроме него, хватили лишку.
— Не унижайте себя, обзывая меня непристойными словами, мистер Глегг!
У вас при этом очень жалкий вид, хоть вам это и невдомек, — промолвила миссис Глегг с глубоким состраданием.
— В вашем положении вам следовало бы служить для других примером и говорить более дельные вещи.
— Разумеется, да разве вы станете слушать дело? — колко отпарировал мистер Глегг.
— Самое дельное, что я могу вам сказать, — это то, что говорил вчера: вы неправы, ежели потребуете назад свои деньги только потому, что слегка повздорили; куда лучше оставить все, как есть, и я надеялся, что за ночь вы одумались.
Но уж коли вам так приспичило взять их обратно, не спешите по крайности, не разжигайте еще сильнее вражду в семье и погодите, пока подвернется хороший заклад.
А не то вам придется звать стряпчего, чтобы поместил куда-нибудь ваши деньги, и тратам конца-краю не будет.
Миссис Глегг почувствовала, что его слова не лишены резона, но вскинула голову и издала горлом какой-то неопределенный звук, означавший, что ее молчание — не более чем перемирие, а никак не мир.
И действительно, военные действия вскоре возобновились.
— Я был бы вам благодарен, ежели бы вы налили мне чашечку, миссис Глегг, — сказал мистер Глегг, видя, что она не собирается предложить ему чаю, как делала обычно, когда он кончал с кашей.
Вскинув голову, она подняла чайник и сказала:
— Рада слышать, что вы будете мне благодарны, мистер Глегг.
Не очень-то много благодарности я получаю на этом свете за то добро, что делаю людям, хотя в вашей семье, мистер Глегг, нет женщины, достойной стоять со мной рядом, и я повторила бы это даже на смертном одре.
И меня нельзя упрекнуть, что я неучтива с вашей родней, они и сами этого не скажут, а они мне неровня, никто не заставит меня отказаться от этих слов.
— Вы бы лучше не трогали мою родню, пока не бросили ссориться со своей собственной, миссис Глегг, — с едким сарказмом заметил мистер Глегг.
— Не откажите в любезности передать мне молочник.
— Это самая грязная ложь, какую мне довелось услышать за всю мою жизнь, мистер Глегг, — произнесла леди, наливая ему молоко с несвойственной ей щедростью, словно хотела сказать: «Если вам угодно молока, получайте с лишком».
— Вы и сами знаете, что ложь.
Я не из тех, кто ссорится со своими родными. Не в пример вам.
— Да? А как же вы назовете то, что было вчера, когда вы с таким шумом ушли от своей сестры?
— С сестрой я не ссорилась, мистер Глегг, — и как только у вас язык поворачивается так говорить?
Мистер Талливер мне не кровная родня, и это он первый стал нападать на меня и выгнал меня из дома.
Но вам, может, больше пришлось бы по душе, коли бы я осталась, чтоб меня оскорбляли, мистер Глегг; может, вы недовольны, что не удалось послушать, как вашу жену поносят и обливают грязью?
Но, разрешите сказать, это вам не делает чести.
— Ну, слыхано ли было, хоть весь приход обойди, что-либо подобное? — воскликнул, разгорячившись, мистер Глегг.
— Женщина живет как у Христа за пазухой, распоряжается своими деньгами по своей воле, будто это так и записано в брачном контракте, двуколка у нее заново обита и перетянута — а во сколько это встало? — и обеспечена после моей смерти, как и мечтать не могла, — и что же?! Накидывается и кусается, как бешеная собака!
Уму непостижимо, как только всевышний мог сотворить женщин такими! — Последние слова были произнесены со скорбным волнением.
Мистер Глегг оттолкнул от себя чашку с чаем и обеими ладонями хлопнул по столу.
— Что ж, мистер Глегг, ежели вы так ко мне относитесь, хорошо, что я об этом узнала, — произнесла миссис. Глегг, снимая салфетку и в превеликом возбуждении складывая ее.
— Но ежели вы говорите, что я обеспечена, как и ожидать не могла, разрешите вам заметить, что я вправе была ожидать многого, чего и не увидела.
А что до «бешеной собаки», — хорошо, коли все графство не будет осуждать вас за ваше со мной обхождение, потому как я этого не могу стерпеть и не стерплю.
Здесь в голосе миссис Глегг послышались слезы, и, прервав свою речь, она изо всей силы дернула колокольчик.