От нее никакого проку.
— Латынь входит в образование джентльмена, — ответил Филип.
— Все джентльмены изучают одни и те же вещи.
— Ну да! Ты думаешь, сэр Джон Крейк, начальник королевской псовой охоты, тоже знает латынь? — сказал Том, который мечтал быть на него похожим.
— Он, конечно, занимался ею в детстве, — сказал Филип, — но, полагаю, давно ее забыл.
— О, это и я могу, — сказал Том, вовсе не имея намерения сострить, а просто довольный тем, что уж латынь-то, во всяком случае, не помешает ему стать таким, как сэр Джон Крейк.
— Но пока учишься, придется все помнить, а то мистер Стеллинг задаст вытвердить кучу строчек из „Оратора“.
Мистер Стеллинг так придирается… ты еще увидишь.
Он десять раз заставит повторить одну и ту же строчку, если скажешь nam вместо jam… У него и буковки не переврешь, уж я то знаю.
— О, я не боюсь, — ответил Филип, не в силах удержаться от смеха.
— У меня хорошая память.
А некоторые уроки я просто люблю.
Я очень люблю греческую историю и вообще все, что касается греков, Я бы хотел быть греком и сражаться с персами, а потом вернуться домой и писать трагедии, или быть таким мудреном, как Сократ, чтобы все меня слушали, и умереть такой же славной смертью. (Филип. как вы видите, был не прочь показать хорошо сложенному варвару свое умственное превосходство.)
— А что, греки были храбрые воины? — спросил Том, почуяв, что здесь перед ним открываются широкие перспективы.
— Был там кто-нибудь вроде Давида, или Голиафа, или Самсона?
Я только про них и люблю читать в истории иудеев.
— О, про греков есть очень много таких сказаний — о древних героях, которые сражались с дикими зверями, как Самсон.
А в „Одиссее“ — это очень красивая поэма — есть еще более удивительный великан, чем Голиаф, — Полифем; у него был только один глаз посреди лба; а Одиссей ростом куда меньше, зато умный и очень хитрый — зажег ствол сосны и ткнул Полифему горящей головней прямо в глаз, так, что тот заревел, как тысяча быков.
— О, вот забавно! — воскликнул Том, отскочив от стола и прыгая на месте.
— Послушай, ты расскажешь мне все эти истории?
Потому что греческого я учить не буду… ведь правда? — добавил он, бросив прыгать, в ужасе, что вдруг это не так.
— Разве все джентльмены изучают греческий?..
Как ты думаешь, мистер Стеллинг меня тоже заставит его учить?
— Нет, не думаю… скорее всего нет, — сказал Филип.
— Но ты можешь прочитать эти сказания и не зная греческого.
Они есть у меня по-английски.
— Да нет, я не люблю читать; лучше ты мне расскажи.
Моя сестра Мэгги вечно пристает ко мне со своими рассказами, но она читает одни глупости.
Девчонкам только глупости и нравятся.
А ты много помнишь историй про сражения?
— О да, — сказал Филип, — очень много, и не только о греках.
Я могу рассказать тебе про Ричарда Львиное Сердце и Саладина и про Уильяма Уоллеса, и Роберта Брюса, и Джеймса Дугласа… я знаю целую массу историй.
— Ты ведь старше меня, да? — спросил Том.
— Старше? А тебе сколько лет?
Мне пятнадцать.
— А мне еще нет четырнадцати, — сказал Том.
— Но я побеждал всех мальчиков у Джейкобза — это школа, где я раньше учился.
И я лучше всех играл в мяч и лазал по деревьям.
Хорошо бы, мистер Стеллинг разрешил нам ходить на рыбную ловлю.
Ты ведь можешь удить, правда?
Там нужно только спокойно сидеть или стоять, знаешь.
Том, в свою очередь, стремился восстановить нарушенное равновесие.
Этот горбун не должен думать, что его знакомство с историями про сражения ставит его наравне с настоящим воином и героем вроде Тома Талливера.
Филипа передернуло при этом намеке на его неспособность к подвижным играм, и он ответил не без раздражения:
— Терпеть не могу удить рыбу.
По-моему, надо быть дураком, чтобы сидеть часами подряд, глядя на удочку, или закидывать ее раз за разом и все без толку.
— Ну, ты бы не назвал дураком того, кто вытаскивает на берег громадную щуку, это уж точно, — негодующе сказал Том. Он ни разу в жизни не поймал ничего „громадного“, но, встав на защиту рыбной ловли, не мог удержаться от некоторого преувеличения.
Конечно, у этого сына Уэйкема есть свои недостатки, и нечего ему задаваться.
К счастью, окончательно гармония этой первой встречи нарушена не была, так как их позвали обедать, и Филип не имел больше возможности развивать свои порочные взгляды на обсуждаемый предмет.
Но Том сказал себе, что другого от горбуна и ждать нечего.