Том никогда не тревожился о своем будущем.
Его отец ездил на хорошей лошади, держал открытый дом и имел бодрый, уверенный вид состоятельного человека; Тому и в голову не могло прийти, что его отец вдруг прогорит.
О такого рода беде у них всегда говорили как о бесчестье, а он никак не мог связать представление о бесчестье с кем-либо из своих близких, меньше всего — с отцом.
Том родился и вырос в семье, где сам воздух был пропитан гордой респектабельностью.
Он знал, что в Сент-Огге есть люди, щеголяющие богатством, и его родня всегда отзывалась о них с насмешкой и осуждением.
Всю жизнь он верил, не имея тому, собственно, никаких доказательств, что отец может потратить любую сумму, если ему это заблагорассудится, и, поскольку образование, полученное у мистера Стеллинга, повысило его требования к жизни, Том часто мечтал, как он, когда станет старше, обзаведется собственной лошадью, собаками, седлом и всей прочей амуницией, приличествующей благородному молодому джентльмену, займет видное положение в обществе и покажет, что он не хуже своих сент-оггских сверстников, воображающих, будто они стоят выше на общественной лестнице только потому, что отцы их — юристы, врачи или владельцы крупных маслобоен.
А что касается тетушек и дядюшек с их пророчествами и многозначительным покачиванием головой — Том просто не обращал на это никакого внимания и считал, что родичи — малоприятная компания: сколько он себя помнит, он только и слышал, как они бранят все на свете.
Отец лучше их знал, что нужно делать.
На губе Тома уже показался пушок, но его мысли и мечты о будущем мало чем отличались от тех мальчишеских фантазий, которых он был полон три года назад.
Тем более жестоким показалось ему пробуждение.
Мэгги испугало молчание Тома, его бледность и дрожь.
Ведь она еще не все сообщила ему… Она еще не сказала самого страшного.
Наконец она обвила руками его шею и, проглотив слезы, проговорила:
— О, Том… милый, милый Том, не волнуйся так сильно… постарайся стойко это перенести… — Она умоляюще поцеловала его.
Том безучастно подставил ей щеку, и на глаза его навернулись слезы, но он тут же смахнул их рукой.
Жест этот, казалось, вывел его из оцепенения, потому что он встрепенулся и сказал:
— Я поеду с тобой, Мэгги.
Разве отец не велел, чтобы я приехал?
— Нет, Том, отец об этом не говорил, — сказала Мэгги; ее тревога за брата помогла ей побороть собственное волнение.
Что с ним будет, когда она расскажет ему все?
— Но маме хотелось бы, чтобы ты приехал… бедная мама… она так плачет.
О, Том, дома так ужасно.
Губы Мэгги побелели, и она дрожала почти так же, как Том.
Бедняжки теснее прижались друг к другу… их трясла лихорадка — одного от неопределенной тревоги, другую — при мысли об ужасной действительности.
Когда Мэгги заговорила, Том едва мог ее расслышать.
— И… и… бедный отец!..
Язык не повиновался Мэгги.
Но неизвестность была для Тома невыносима.
Его смутные опасения перешли в страх, что отца за долги посадили в тюрьму.
— Где отец? — нетерпеливо спросил он.
— Да говори же, Мэгги!
— Он дома, — сказала Мэгги; отвечать на вопрос ей было все-таки легче.
— Но, — добавила она, помолчав, — он не в себе… Он упал с лошади… Он никого не узнает, кроме меня, с тех пор… Он, кажется, не в своем уме… О, отец, отец…
И Мэгги разрыдалась тем отчаяннее, что долго сдерживала слезы.
Но Том не мог плакать — так сжалось у него сердце. Он не имел столь ясного представления о размерах' свалившейся на них беды, как Мэгги, побывавшая дома; он только чувствовал, как его давит всесокрушающее бремя непоправимого, по-видимому, несчастья.
Он почти безотчетно крепче прижал к себе плачущую Мэгги, однако лицо его было сурово… в сухих глазах пустота… словно черное облако вдруг бросило тень на его грядущий путь.
Но скоро Мэгги перестала плакать: довольно было одной мысли, чтобы пробудить ее к действию.
— Нам пора, Том… мы не должны задерживаться.
Отец станет звать меня… Мы должны быть у заставы в десять, иначе пропустим дилижанс, — торопливо проговорила она, решительно поднялась с дивана и, вытерев глаза, стала надевать шляпку.
Ее настроение сразу же передалось Тому.
— Подожди минутку, Мэгги, — сказал он.
— Я должен сообщить обо всем мистеру Стеллингу.
Он собирался зайти в кабинет, где были другие ученики, но мистер Стеллинг, услышав от жены, что Мэгги была, по-видимому, очень расстроена, когда просила позвать к ней Тома, и решив, что брат и сестра достаточно пробыли вместе, уже сам шел к ним, чтобы узнать, в чем дело, и выразить свое соболезнование.
— Простите, сэр, я должен ехать домой, — отрывисто проговорил Том, встретив мистера Стеллинга в коридоре.
— Я должен сейчас же вместе с сестрой вернуться.
Мой отец проиграл тяжбу… потерял все свое состояние… и очень тяжело болен.
Мистер Стеллинг был добрый человек; он понимал, что, возможно, и сам понесет некоторые убытки, но это никак не отразилось на том чувстве глубокого сострадания, с которым он смотрел на брата и сестру, сраженных горем на самом пороге юности.
Когда он узнал, что Мэгги приехала в дилижансе, и увидел, как она стремится поскорей снова быть дома, он не стал их задерживать и только шепнул что-то миссис Стеллинг, которая пришла за ним следом, и она тут же покинула комнату.
Том и Мэгги стояли, уже готовые отправиться в путь, когда миссис Стеллинг вошла с небольшой корзинкой и, повесив ее на руку Мэгги, сказала:
— Не забудьте поесть по пути, дорогая.