— Вот как? — сказал мистер Дин, все еще держа понюшку и взглянув на Тома с неожиданным интересом. — Ну, говори.
— Я хочу получить место, дядя, чтобы зарабатывать деньги, — сказал Том, не любивший ходить вокруг да около.
— Место? — повторил мистер Дин и принялся методично закладывать в нос понюшку, стараясь не обидеть ни одну ноздрю.
Том подумал, что нюханье табака — на редкость раздражающая привычка.
— Постой-ка, а сколько тебе лет? — спросил мистер Дин, снова откидываясь в кресле.
— Шестнадцать… то есть мне скоро будет семнадцать, — сказал Том, надеясь, что дядя заметит пушок у него на щеках.
— Так, так… Твой отец как будто хотел сделать из тебя инженера?
— Ну, вряд ли я смогу этим сразу зарабатывать деньги, как вы думаете?
— Это верно, но человек вообще не зарабатывает много денег, когда ему всего шестнадцать, мой мальчик.
Однако ты много учился, ты, верно неплохо разбираешься в счетоводстве, а?
Знаешь ты бухгалтерию?
— Нет, — запинаясь ответил Том.
— Мы до нее еще не дошли.
Но мистер Стеллинг говорил, что у меня хороший почерк, дядя.
Вот посмотрите, — добавил Том, кладя на стол копию списка, который он сделал накануне…
— Неплохо, неплохо.
Но, видишь ли, при самом лучшем почерке ты можешь стать не более чем простым переписчиком, если ты нисколько не разбираешься в бухгалтерии и не знаешь счетоводства, А переписчики — это дешевый товар.
Чему же ты тогда учился в школе?
Мистера Дина никогда не интересовали вопросы образования, и он не имел ни малейшего понятия о том, чем занимаются в дорогих школах.
— Мы изучали латынь, — начал Том, останавливаясь после каждого пункта, словно пересматривая книги на парте, чтобы помочь своей памяти, — много латыни, и последний семестр я писал сочинения, одну неделю по-латыни, другую — по-английски; и греческую и римскую историю; и геометрию; и я начал алгебру, но скоро снова бросил; и один день в неделю мы занимались арифметикой.
Потом мне давали уроки рисования, и еще были разные книги, которые мы читали или учили из них наизусть: „Английская поэзия“ и „Часы досуга“, а последнее полугодие — „Риторика“ Блэра.
Мистер Дин снова постучал по табакерке и поджал губы; он чувствовал себя в положении тех достойных людей, которые, прочитав таможенный справочник, обнаруживают, что в страну ввозится множество товаров, о которых они никогда не слышали; как деловой человек, он был слишком осторожен, чтобы поспешно судить о сырье, с которым не имел раньше дела, но он предполагал, что если бы это на что-нибудь годилось, ему, мистеру Дину, вряд ли было бы о том неизвестно: Что касается латыни, он имел на этот счет свое мнение: он считал, что в случае новой войны, поскольку никто больше не носит пудреных париков, было бы неплохо ввести налог на латынь как предмет роскоши, нужный только высшим классам и не приносящий никакого дохода фирме Гест и К0.
Но, как он понимал, „Часы досуга“ могли быть вещью менее безобидной.
В целом этот список предметов вызвал в нем нечто вроде отвращения к бедному Тому.
— Ну что ж, — сказал он наконец довольно холодным, даже саркастическим тоном, — ты потратил три года на все эти вещи — ты должен был все это неплохо усвоить.
Не лучше ли тебе выбрать такое занятие, где это может пригодиться?
Том покраснел и продолжал с новой энергией:
— Мне бы не хотелось ничем таким заниматься, дядюшка.
Я не люблю латыни и всех этих наук.
И на что они мне, если не сделаться младшим учителем в школе, — а для этого я недостаточно хорошо их знаю. Да я скорее пойду в погонщики.
Я не хочу быть учителем или чем-нибудь вроде этого.
Я бы хотел заняться таким делом, где я мог бы добиться успеха… мужским делом, где бы я должен был присматривать, чтобы все шло как надо, и мог заслужить всеобщее уважение.
И я хочу содержать свою мать и сестру.
— Ну, молодой человек, — сказал мистер Дин, движимый склонностью разбивать юношеские надежды — что дородные, преуспевающие в жизни джентльмены пятидесяти лет считают одной из приятнейших своих обязанностей, — это легче сказать, чем сделать, вот оно что.
— Но разве вы не так добились успеха? — сказал Том, несколько раздосадованный тем, что дядя не спешит стать на его точку зрения.
— Я хочу сказать — разве вы не получали должности все лучше и лучше благодаря своим способностям и хорошему поведению?
— Да, да, сэр, — сказал мистер Дин, поудобней устраиваясь в кресле, с полной готовностью заняться обозрением своего прошлого.
— Но я расскажу тебе, как я добился успеха.
Я не сел верхом на палочку в расчете, что она превратится в лошадь, если я посижу на ней достаточно долго.
Я внимательно ко всему приглядывался и ничего не пропускал мимо ушей, сэр, и я не жалел своей спины, и интересы моего хозяина были моими интересами.
К примеру — посмотрев, как идут дела на мельнице, я сразу увидел, что там зря тратится пять сотен фунтов в год.
Да, сэр, когда я начинал, я знал не больше мальчишки из приюта, но я скоро понял, что и шагу не смогу ступить без бухгалтерии и стал изучать ее в свободные часы, после работы.
Посмотри-ка.
— Мистер Дин раскрыл конторскую книгу и показал Тому страницу.
— У меня неплохой почерк, и мало кто может потягаться со мной в устном счете, а добился я всего этого тяжелым трудом и платил за обучение из заработанных мною же денег — часто за счет обеда и ужина.
Я старался докопаться до сути всего, с чем мы сталкиваемся в нашем деле, и узнать побольше о своей работе, а потом я над всем этим раздумывал.
Да что там, я не механик и не претендую на это, но я предложил кое-какие вещи, которые и в голову не пришли механикам, и это неплохо сказалось на наших доходах.
И нет таких товаров из тех, что грузят на корабли в нашей пристани или сгружают с них, чтобы я не разбирался в их качестве.
Если я получал новую должность, сэр, то потому, что умел стать годным для нее.
Ежели ты хочешь попасть в круглую дырочку, ты должен превратиться в шарик… вот оно что.