Говорят, когда мельница переходит в другие руки, река гневается… Я слышал, как отец не раз говорил это.
Кто знает — может, оно и верно, мудреный это свет, тут без нечистого не обошлось… Мне этот свет оказался не под силу, я знаю.
— Да, сэр, — сочувственно сказал Люк, — как подумаешь про ржу на пшенице да как скирды сами загораются и про всякое такое, что я перевидал на своем веку… свет, и вправду, часто кажется чудным: вот у последней свиньи, что мы закололи, сало плавится точно масло — ничего на сковородке не остается.
— Помню, словно это вчера было, — продолжал мистер Талливер, — как мой отец начал варить солод.
Так и вижу тот день, когда была закончена солодовня. Я думал, эт0 какой большой праздник; мать тогда приготовила плум-пудинг, и я сказал матери… она была красивая черноглазая женщина, моя мать, — Мэгги будет как две капли воды на нее похожа… — Здесь мистер Талливер зажал палку между колен и вынул табакерку, чтобы в полной мере насладиться историей, которую рассказывал, роняя слово за словом, будто образы прошлого отвлекали его в сторону.
— Я был совсем маленький мальчик, немногим выше материных колен… Она так любила нас, ребятишек, Гритти и меня… И я сказал ей:
«Мать, — сказал я, — теперь каждый день будет плум-пудинг, раз у нас новая солодовня?»
Она рассказывала мне это до своего смертного часа.
Она была еще молодая женщина, когда умерла, — моя мать.
Но вот уже сорок лет с лишком прошло с тех пор, как построили солодовню, и не было дня за это время, чтобы я не выглянул утром во двор посмотреть первым делом на нее, и так круглый год.
Я бы ума решился на новом месте.
Я буду словно в чужом лесу… Как ни прикидывай — все тяжко… Хомут натрет мне холку, но все же лучше тянуть свой воз по старой дороге, чем по новой.
— Да, сэр, — отозвался Люк, — вам будет легче здесь, чем в другом месте.
Я сам недолюбливаю новые места, все гам так нескладно… на колесах у фургонов узкие ободья, может статься — и перелазы иначе сделаны, и овсяные лепешки по-другому пекут, как вот в верховьях Флосса.
Нет хуже, как уезжать из родных мест.
— Но боюсь, Люк, они захотят рассчитать Бена, и тебе в помощь останется один парнишка… Ну, и я могу немного пособить на мельнице.
Твое место станет похуже, чем прежде.
— Не тревожьтесь, сэр, я о том не пожалею.
Я был с вами двадцать лет, а двадцать лет не прибегут, коли вы им посвистите, как и деревья от того не вырастут, — все в руках божьих.
Я не терплю новых кушаний и новых лиц, никогда не знаешь, придутся ли они тебе по нутру.
Закончилась прогулка в молчании, ибо Люк, стремясь убедить хозяина, был необычно многоречив и совершенно истощил свои словесные запасы, а мистер Талливер вернулся от воспоминаний детства к мучительным раздумьям о стоящем перед ним выборе.
Мэгги заметила, что он был необыкновенно рассеян за вечерним чаем. Потом он сидел, понурившись, в кресле и, уставясь в пол, шевелил губами и время от времени покачивал головой.
Но вот он пристально посмотрел на миссис Талливер, которая вязала, сидя против него, затем на Мэгги, склонившуюся над шитьем; она всем существом своим чувствовала, что в душе отца происходит тяжелая драма.
Вдруг мистер Талливер взял кочергу и с яростью разбил большой кусок угля.
— Господи боже мой, мистер Талливер. о чем ты только думаешь? — проговорила жена, испуганно взглядывая на него. — Ты совсем не жалеешь уголь, разбиваешь большие куски, а у нас его и так мало осталось, одному богу известно, откуда мы достанем еще.
— Мне кажется, ты не совсем хорошо себя чувствуешь, отец, а? — сказала Мэгги. — Тебя что-нибудь тревожит?
— Почему это до сих пор нет Тома? — в нетерпении спросил мистер Талливер.
— Боже мой! Разве уже пора?
Мне надо пойти приготовить ему ужин, — сказала миссис Талливер и, положив на стол вязанье, вышла из комнаты.
— Уже почти половина девятого, — проворчал мистер Талливер.
— Он должен скоро быть.
Пойди, принеси большую Библию и открой ее на первом листе, где все записано.
И достань перо и чернила.
Мэгги, удивленная, повиновалась, но отец больше ни о чем ее не стал просить и только прислушивался, не раздадутся ли шаги Тома на гравиевой дорожке, раздраженный, по-видимому, тем, что поднявшийся ветер заглушает своим ревом все другие звуки.
В глазах его горел странный огонь, порядком напугавший Мэгги; теперь уже и она не могла дождаться Тома.
— А, вот он, — взволнованно сказал мистер Талливер, когда наконец раздался стук в дверь.
Мэгги пошла открыть Тому, но из кухни уже спешила мать.
— Погоди, Мэгги, я сама открою.
Миссис Талливер стала немного побаиваться сына, но ревниво относилась к малейшей услуге, оказанной ему другими.
— Ужин готов, стоит на столе у камина, — сказала она, когда он разделся.
— Тебе никто не будет мешать: я знаю, ты этого не любишь, и я не буду с тобой разговаривать.
— Мне кажется, мама, Тома хочет видеть отец, — сказала Мэгги, — он должен сперва зайти в гостиную.
Том вошел в комнату, как всегда по вечерам — угрюмый, но, увидев раскрытую Библию и чернильницу, встревоженно и удивленно взглянул на отца, встретившего его словами:
— Входи, входи. Что так поздно сегодня? Ты мне нужен.
— Что-нибудь случилось, отец? — спросил Том.
— Садись, все садитесь, — повелительно произнес мистер Талливер.
— Том, ты подойди сюда; я хочу, чтобы ты кое-что записал в Библию.
Все трое сели, глядя на него.
Оп начал медленно, посмотрев на жену:
— Я принял решение, Бесси, и не отступлюсь от своего слова.