Но тут, все еще глядя вверх, на пихты, она почувствовала, что на поросшую травой дорожку упала чья-то тень, и, вздрогнув, опустила взор. Перед ней стоял Филип Уэйкем. Приподняв шляпу и густо покраснев, он подошел к ней и протянул руку.
Мэгги тоже вспыхнула — от удивления, которое тут же сменилось радостью.
Она подала ему руку и посмотрела на юношу ясным взором, не отражавшим в этот миг ничего, кроме памяти о ее детской приязни к нему — памяти, которая всегда была в ней жива.
Первая заговорила Мэгги.
— Вы меня напугали, — сказала она с легкой улыбкой.
— Я никогда здесь никого не встречаю.
Как вы попали сюда?
Вы пришли нарочно, чтобы меня встретить?
— Нельзя было не видеть, что Мэгги чувствует себя с ним маленькой девочкой.
— Да, — ответил Филип, все еще не оправившись от смущения.
— Мне очень хотелось повидать вас.
Вчера я долго сидел на берегу возле вашего дома, все ждал, что вы выйдете, но так и не дождался.
Сегодня я снова пришел и, когда заметил, куда вы направились, постарался не потерять вас из виду и прошел сюда берегом, там, за деревьями.
Вы ведь не сердитесь на меня за это?
— Нет, — сказала Мэгги серьезно и просто и пошла вперед, словно приглашая Филипа следовать за ней.
— Я очень рада, что вы пришли, мне тоже хотелось как-нибудь поговорить с вами.
Я не забыла вашей доброты к Тому, да и ко мне тоже, в те далекие дни, но я вовсе не была уверена, что вы тоже нас помните.
Нам с Томом выпало много горя с тех пор — верно, это и заставляет чаще вспоминать все то, что было в прежние счастливые дни.
— Не думаю, чтобы вы вспоминали меня чаще, чем я вас, — застенчиво промолвил Филип.
— Знаете, там, за границей, я нарисовал ваш портрет — такой, какой вы были в то утро в кабинете, когда сказали, что будете всегда меня помнить.
Филип вынул из кармана большой медальон и открыл его.
Мэгги увидела девочку с черными волосами, заложенными за уши, которая, опершись локтями о стол, удивленно и мечтательно глядела в пространство.
Этот набросок, сделанный акварелью, был совсем неплох.
— О боже, — воскликнула Мэгги, улыбаясь, и даже покраснела от удовольствия. — Какая я была в детстве смешная!
А я помню, когда носила так волосы. И это розовое платье.
Я и вправду была похожа на цыганку.
Верно, я и теперь похожа, — добавила она после короткого молчания. — Вы такой и ожидали меня встретить?
Подобные слова были бы уместны в устах кокетки, но и тени кокетства не мелькнуло в открытом взгляде ясных глаз, обращенных к Филипу.
Она надеялась, что и теперь понравится ему, но потому лишь, что в ней вновь заговорила жажда быть предметом любви и восхищения.
Филип встретил ее взгляд и долго молча смотрел на нее. Наконец он сказал спокойно:
— Нет, Мэгги.
Лицо Мэгги затуманилось, чуть дрогнули губы.
Она опустила ресницы, но не отвернулась, и Филип продолжал на нее смотреть.
Затем он медленно произнес:
— Вы гораздо красивее, чем я ожидал.
— Правда? — воскликнула Мэгги, еще жарче вспыхивая от удовольствия.
Она отвернулась и молча сделала несколько шагов, глядя прямо вперед, словно стараясь примирить свои прежние представления с этой новой для нее мыслью.
Девушки обычно считают, что тщеславие проявляется главным образом в любви к нарядам; поэтому, чтобы не поощрять в себе этот суетный порок, Мэгги избегала смотреться в зеркало.
Она сравнивала себя с элегантными молодыми особами в дорогих туалетах, и ей не верилось, что она может кому-нибудь понравиться.
Филип, казалось, был рад молчанию.
Он шел рядом, не отводя взора от ее лица, словно глядеть на нее было пределом его мечтаний.
Они вышли из-под пихт и оказались у зеленой полянки, окруженной зарослями розового шиповника.
Но по мере того, как вокруг становилось светлее, лицо Мэгги меркло.
Выйдя на поляну, она остановилась и, снова взглянув на Филипа, сказала серьезно и печально:
— Мне бы очень хотелось, чтобы мы были друзьями… то есть если бы могли, если бы это было хорошо и правильно.
Но уж таково ниспосланное мне испытание: я не могу удержать ничего из того, что любила маленькой девочкой.
Ушли от меня старые книги, и Том изменился, и отец тоже.
Всему конец.
Я должна расстаться, со всем, что было мне дорого в мои детские годы.
Мне придется расстаться и с вами, Филип: мы впредь не должны замечать друг друга.