Это я и собиралась сказать вам.
Я хочу, чтобы вы знали — ни Том, ни я не можем поступать по своему желанию, и если я буду вести себя так, словно я забыла вас, причиной тому не зависть, или гордость, или… или какое-нибудь другое нехорошее чувство.
Голос ее звучал все печальней и мягче, в глазах показались слезы.
Гримаса боли, исказившая лицо Филипа, сделала его еще более похожим на того мальчика, которого она так любила в детстве, и теперь его уродство еще громче взывало к ее состраданию.
— Я понимаю, что вы имеете в виду, — проговорил он дрогнувшим голосом, сразу упав духом.
— Я знаю, что не дает нам быть друзьями, но это неправильно, Мэгги, — не сердитесь на меня, я так привык называть вас по имени в своих мечтах.
Я от многого откажусь ради своего отца, но я не откажусь от дружбы или… или другого рода привязанности только из повиновения ему, если я считаю, что он неправ.
— Не знаю, — задумчиво проговорила Мэгги.
— Часто, когда я сержусь и чувствую неудовлетворенность жизнью, мне кажется, будто я не обязана от всего отказываться; я все думаю и думаю, пока додумываюсь чуть ли не до того, что забываю о своем долге.
Но ничего хорошего из этого не получается, и думать так грешно.
Я уверена — как бы я ни поступила, в конце концов я скорее откажусь от всего, к чему стремилась, чем сделаю жизнь отца еще более тяжелой.
— Но разве жизнь его станет более тяжелой от того, что мы с вами будем изредка встречаться? — спросил Филип.
Он хотел еще что-то добавить, но промолчал.
— О, я уверена, отцу бы это не понравилось.
Не спрашивайте меня — почему, И вообще ничего не спрашивайте об этом, — печально сказала Мэгги.
— Отец так близко принимает к сердцу некоторые вещи.
Его никак не назовешь счастливым.
— И меня тоже, — порывисто сказал Филип.
— Уж я-то никак не счастлив.
— Почему? — сочувственно спросила Мэгги.
— Ах… мне не следовало этого спрашивать, но мне так, так жаль вас.
Филип шагнул вперед, словно ему невмоготу было стоять на месте, и они молча покинули полянку, вьющуюся меж кустов и деревьев.
После слов Филипа Мэгги трудно было настаивать на том, чтобы сразу распрощаться с ним.
— Я стала куда счастливее, — робко промолвила она, — с тех пор как перестала стремиться к тому, что легко и приятно, и терзаться, что не могу поступать по своей воле.
Наша жизнь предопределена свыше, и у нас становится легко на душе, когда мы отказываемся от желаний и думаем только, как бы не уронить возложенную на нас ношу и выполнить то, что нам предначертано.
— Но я не могу отказаться от желаний, — нетерпеливо вскричал Филип.
— Мы не можем отказаться от стремлений и желаний, пока в нас теплится жизнь.
Есть вещи, которые кажутся нам прекрасными, и мы невольно стремимся к ним.
И пока чувства наши не притупятся, мы не будем без них счастливы.
Я получаю наслаждение от прекрасных картин… моя мечта — научиться писать такие картины.
Я прилагаю к этому все усилия и не могу добиться того, чего хочу.
Это для меня мука и всегда будет мукой, пока мои ощущения не потеряют своей остроты, как зрение в старости.
Есть еще многое, о чем я мечтаю… — Филип запнулся было, но тут же продолжал: — Многое, чем обладают другие люди и в чем навсегда отказано мне.
В моей жизни никогда не будет ничего великого и прекрасного; лучше бы мне на свет не рождаться.
— Ах, Филип, — воскликнула Мэгги, — пожалуйста, не говорите так!
— Но и в ее сердце стало закрадываться недовольство, которым был охвачен Филип.
— Хорошо, — сказал он, и его серые глаза с мольбой устремились к ней.
— Я не буду жаловаться на жизнь, если вы позволите мне хоть изредка вас видеть.
— Затем, заметив, что на ее лице отразился испуг, он умолк и, отведя взгляд, сказал более спокойно: — У меня нет друга, с которым я мог бы делиться мыслями… нет никого, кому я не был бы безразличен; если бы только я мог видеть вас время от времени и говорить с вами, если бы вы дали мне почувствовать, что я вам хоть немного дорог и что мы всегда будем в душе друзьями и станем помогать друг другу, — тогда бы я, возможно, стал даже радоваться жизни.
— Но как же нам видеться, Филип? — нерешительно произнесла Мэгги. (Она, и правда, может облегчить его участь?
Будет очень тяжело сказать ему сегодня «прощай» и больше никогда его не видеть.
В ее однообразной жизни появился какой-то интерес… Было куда легче отказаться от него до того, как он появился.)
— Если бы вы разрешили мне приходить сюда изредка… гулять здесь с вами, хоть один-два раза в месяц, я уже был бы рад.
От этого никто не станет несчастлив, а мою жизнь это сделает менее горькой.
К тому же, — продолжал Филип с изобретательной хитростью любви, что бывает в двадцать один год, — если между нашими родными вражда, мы тем более должны стараться погасить ее нашей дружбой… Я хочу сказать, что, влияя каждый на своего отца, мы могли бы залечить раны, нанесенные в прошлом; только вы должны рассказать мне об этом подробней.
Но я уверен, что мой отец не питает никакой вражды; я думаю, он это доказал.
Мэгги медленно покачала головой и ничего не ответила: в ее душе боролись противоречивые чувства.
Как бы ей хотелось думать, что видеть Филипа время от времени и поддерживать с ним дружбу не только не предосудительно, но и отвечает ее долгу; может быть, ей и впрямь удастся помочь ему найти удовлетворение в том, в чем нашла она сама.
Голос, говорящий это, звучал для Мэгги сладостной музыкой, но его заглушал другой — тот, которому все эти месяцы она училась подчиняться; он все снова и снова настойчиво предупреждал ее, что встречи с Филипом могут быть только тайными, что она будет страшиться, как бы их не открыли, что если их откроют, это вызовет гнев и боль и что согласие на поступок, граничащий с ложью, может привести к духовному падению.
И все же, затихнув было, музыка вновь нарастала, как звон колоколов, доносимый порывами ветра, нашептывая ей, что зло не в ней, а в проступках и слабостях других и что иногда мы приносим ненужную жертву одному человеку за счет счастья другого.