Разве не жестоко избегать Филипа из-за греховного желания отомстить его отцу, — бедняжку Филипа, которого иные избегают потому только, что он горбат.
Мысль, что он может стать ее возлюбленным или что их встречи могут предстать в подобном свете и тем вызвать неодобрение окружающих, не приходила ей в голову, и Филип это ясно видел — видел не без боли, хотя именно поэтому она скорее могла склониться на его просьбу.
Горько было ему сознавать, что Мэгги держится с ним почти так же бесхитростно и непринужденно, как в детстве.
— Я не могу сказать ни да, ни нет, — вымолвила она наконец, поворачивая к тому месту, с которого началась их прогулка, — мне нужно время, чтобы не ошибиться с ответом.
Я должна получить наставление.
— Так мне можно прийти сюда завтра — или послезавтра… или на следующей неделе?
— Пожалуй, я лучше напишу, — сказала Мэгги, снова в нерешительности.
— Мне иногда приходится бывать в Сент-Огге, и я могу послать письмо по почте.
— О нет, — с беспокойством сказал Филип, — не стоит.
Его может увидеть отец, и… я уверен, он не питает никаких враждебных чувств, но он смотрит на многие вещи иначе, чем я: он очень высоко ставит богатство и общественное положение.
Пожалуйста, разрешите мне снова сюда прийти.
Скажите — когда, а если вам это трудно, я буду приходить как можно чаще, пока не увижу вас.
— Хорошо, так, пожалуй, и сделаем, — промолвила Мэгги, — я не могу с уверенностью сказать, в какой именно вечер приду сюда.
Отложив окончательный ответ, Мэгги почувствовала большое облегчение.
Теперь она могла свободно насладиться теми несколькими минутами, что она пробудет в обществе Филипа; она даже подумала, что вправе немного задержаться: в следующую их встречу ей придется причинить ему боль, сообщив о своем решении. Они молча прошли несколько шагов.
— Мне все приходит в голову, — сказала она, глядя на него с улыбкой, — как странно, что вот мы встретились и разговариваем так, словно только вчера расстались в Кинг-Лортоне.
А ведь мы, должно быть, сильно изменились за эти пять лет, верно?
Почему вы думали, будто я — прежняя Мэгги?..
Я вовсе не была уверена, что вы не изменились: ведь вы такой умный и должны были так много увидеть и узнать за эти годы, что для меня могло и не остаться места в ваших мыслях, и я не знала, будете ли вы относиться ко мне по-старому.
— А я никогда не сомневался, что вы будете такой же, когда бы я вас ни встретил, — сказал Филип, — то есть такой же во всем, чем вы нравитесь мне, чем отличаетесь от всех других.
Я этого и объяснять не хочу: я думаю, что самые яркие впечатления, оставляющие глубокий след в нашей душе, нельзя объяснить.
Мы не в силах обнаружить ни того, каким образом получаем эти впечатления, ни того, в чем секрет их воздействия.
Величайший из художников только однажды нарисовал непостижимо божественного младенца; он не смог бы сказать, как сделал это, и мы не можем сказать, почему мы чувствуем, что дитя божественно.
Я думаю, в человеческой душе есть такие сокровенные уголки, куда никому не дано проникнуть.
Некоторые мелодии удивительно на меня влияют — когда я слышу их, у меня совершенно меняется состояние духа, и если бы влияние их было более длительным, я был бы способен на подвиг.
— О, я понимаю, что вы хотите сказать; когда я слушаю музыку, я тоже испытываю такое чувство, — воскликнула Мэгги, всплеснув руками с прежней пылкостью.
— Во всяком случае, испытывала раньше, — добавила она печально, — теперь единственное, что я слушаю, — это орган в церкви.
— И вы тоскуете по музыке, Мэгги? — сказал Филип, глядя на нее с сочувствием и нежностью.
— Ах, как мало сейчас прекрасного в вашей жизни.
Есть у вас книги?
Вы так любили читать, когда были девочкой!
Они снова вышли на полянку, окруженную кустами шиповника, и остановились, зачарованные волшебным вечерним светом, словно отраженным от нежно-розовых лепестков.
— Нет, я больше не читаю, — спокойно ответила Мэгги, — разве очень немногие книги.
Филип вынул из кармана небольшую книжку и, взглянув на корешок, сказал:
— А, это второй том, а то бы вы могли взять ее.
Я сунул ее в карман, потому что ищу в ней сюжет для картины.
Мэгги тоже взглянула на книгу и увидела заглавие; былые впечатления ожили в ней с непреодолимой силой.
— «Пират»! — воскликнула она, беря книгу из рук Филипа.
— О, я когда-то начинала ее и дошла до того места, где Минна гуляет с Кливлендом; но мне так и не удалось дочитать.
Я сама придумала продолжение, даже несколько, но все — печальные.
Я не могла придумать счастливого конца для этой истории.
Бедная Минна!
Интересно, как же все кончилось на самом деле.
Я долго не могла забыть Шетландских островов — мне казалось, я прямо чувствую, как в лицо мне дует соленый ветер.
Слова ее обгоняли друг друга, глаза блестели.
— Возьмите ее себе, Мэгги, — сказал Филип, любуясь девушкой.
— Она мне теперь не нужна.
Я не буду брать оттуда сюжет. Я лучше нарисую вас… вас — среди пихт и вечерних теней.
Мэгги не слышала ни единого слова; открыв наугад «Пирата», она погрузилась в чтение.
Но вдруг она захлопнула книгу и протянула ее Филипу, отрицательно покачав головой, словно хотела сказать: «Прочь!» проносящимся перед ее глазами видениям.