Эта двойственная реакция была вызвана двойственными побуждениями юноши.
Филип всей душой верил в то, что говорил, но говорил он все это с такой горячностью потому, что видел здесь довод против ее решения, решения, разбивавшего его мечты.
Однако при взгляде на Мэгги, готовую расплакаться совсем по-детски, он устыдился своей жестокости и эгоизма.
Взяв ее руку в свою, он нежно сказал:
— Не будем думать о таких вещах в эти короткие полчаса, Мэгги.
Сейчас главное для нас — что мы вместе… Мы останемся друзьями, несмотря на разлуку… Мы никогда не забудем друг друга.
Я буду радоваться жизни, пока живете вы; меня станет поддерживать мысль, что наступит такой день, когда я буду в силах… когда вы позволите мне помочь вам хоть чем-нибудь.
— Каким ласковым, каким хорошим братом могли бы вы мне быть, Филип, — сказала Мэгги, улыбаясь, хотя глаза ее все еще были затуманены слезами.
— Я думаю, вы так бы обо мне заботились и так были бы рады, что я вас люблю, что это удовлетворило бы даже меня.
Вы любили бы меня так сильно, что мирились бы со всеми моими недостатками и всё бы мне прощали.
Как я всегда мечтала, чтобы Том так относился ко мне.
Я никогда не могла довольствоваться малым.
Вот почему для меня лучше совсем обходиться без мирских радостей… Мне не хватало музыки, которую я слышала, мне хотелось, чтобы играло больше инструментов… хотелось, чтобы голоса были сочнее и глубже.
Вы теперь поете когда-нибудь, Филип? — спросила она внезапно, словно забыв, о чем шла речь.
— Да, — сказал он, — почти каждый день.
Но голос у меня посредственный, как и все прочее.
— О, спойте мне что-нибудь… только одну песню.
Ведь могу я послушать вас, прежде чем уйду… Какую-нибудь из тех песен, что вы пели в Лортоне по субботним вечерам, когда никого, кроме нас, не было в гостиной и я закрывала голову передником, чтобы мне ничто не мешало слушать.
— А, я знаю что, — сказал Филип; Мэгги закрыла лицо руками, а он пропел вполголоса:
«В ее глазах любовь играет» и затем добавил: — Это?
— О нет, я не могу больше оставаться, — сказала Мэгги, вскакивая с места.
— Она не даст мне потом покоя.
Пойдемте, Филип.
Мне пора домой.
Она двинулась вперед, и ему ничего не оставалось, как последовать за ней.
— Мэгги, — сказал он умоляюще, — откажитесь от этого бессмысленного духовного поста, на который вы сознательно себя обрекаете.
Мне больно, когда я вижу, как вы притупляете ваши чувства, как налагаете оковы на ум и душу.
Девочкой вы были полны жизни. Я думал, из вас выйдет блестящая женщина, с незаурядным умом и ярким воображением.
И сейчас это нет-нет да и сверкнет в вашем взгляде, когда вы не надеваете на себя маску глухого спокойствия.
— Почему вы говорите с такой горечью, Филип? — спросила Мэгги.
— Потому что я предвижу — это не кончится добром: нельзя до бесконечности продолжать это самоистязание.
— Мне будут ниспосланы силы, — трепетным голосом проговорила Мэгги.
— Нет, Мэгги, никому не дано сил делать то, что противно природе.
Искать спасения в бегстве от всех и вся — не что иное, как трусость.
Так не закалить свой характер.
В один прекрасный день вам придется окунуться в жизнь, и тогда каждый зов вашей натуры, на который вы сейчас отказываетесь откликнуться хоть чем-нибудь, станет терзать вас, как лютый голод.
Мэгги вздрогнула и остановилась, с тревогой глядя на Филипа.
— Как вы смеете, Филип, вселять сомнение в мою душу?
Вы — искуситель.
— Нет, Мэгги, я не искуситель; но любовь делает нас чуткими, а чутье помогает предвидеть будущее.
Послушайте— ну, послушайте меня… Разрешите мне давать вам книги, разрешите мне видеться с вами хоть изредка… быть вашим братом и наставником, как, помните, вы говорили в Лортоне.
Во встречах со мной куда меньше вреда, чем в этом длительном самоубийстве.
Мэгги не в силах была вымолвить ни слова.
Она покачала головой и продолжала идти молча, пока не кончились пихты. Здесь она протянула ему руку, давая понять, что пора расстаться.
— Значит, вы навсегда изгоняете меня, Мэгги?
Разве я не могу здесь изредка гулять?
Если я встречу вас случайно, в этом ведь не будет обмана.
Именно такие моменты, когда кажется, что вот-вот будет закрыт путь к отступлению, когда за нами готовы захлопнуться железные ворота судьбы, и служат испытанием для силы духа.
Тогда, позабыв о часах трезвых раздумий и о твердых выводах, к которым мы пришли, хватаемся мы за любой софизм, зачеркивающий всю нашу борьбу и несущий поражение, которое нам сладостнее победы.
Мэгги почувствовала, как при этих словах Филипа — ведь они открывали ей лазейку — сердце встрепенулось у нее в груди, и по лицу ее пробежал еле заметный трепет облегчения.