— Я хотел бы погулять с тобою, Фанни, — сказал Эдмунд.
— Ты не против? (И он подал ей руку.) Мы уже давно не гуляли вместе в свое удовольствие.
Фанни согласилась со всем сказанным скорее не словами, но всем своим видом.
Настроение у ней было подавленное.
— Но, Фанни, чтобы погулять в свое удовольствие, недостаточно просто пройтись вместе по дорожке, — через минуту прибавил Эдмунд.
— Ты должна поговорить со мною.
Я знаю, тебя что-то беспокоит.
И знаю, о чем ты думаешь.
Ты ведь не предполагаешь, будто мне ничего не известно.
Неужто я должен узнать обо всем от кого угодно, только не от самой Фанни?
Фанни тотчас же ответила ему, и взволнованная и удрученная:
— Если ты слышал про это от кого угодно, так мне нечего тебе рассказать, кузен.
— Быть может, не о событиях, Фанни, но о чувствах.
Кто, кроме тебя, может о них рассказать.
Однако не подумай, будто я собираюсь у тебя выпытывать.
Если только ты и сама не хочешь мне рассказать.
Я думал, когда ты поделишься своими чувствами, тебе полегчает.
— Боюсь, мы думаем совсем по-разному, и потому, рассказав тебе о них, я едва ли испытаю облегченье.
— Тебе кажется, мы думаем по-разному?
Вот чего я никак не предполагал.
Я уверен, при сравнении наших мнений обнаружится, что они так же схожи, как бывало всегда. Вот к примеру — я нахожу предложение Крофорда весьма подходящим и желательным, если ты можешь ответить ему взаимностью.
По-моему, вполне естественно, что вся твоя семья желает, чтоб ты ответила ему взаимностью. Но раз ты этого не можешь, ты поступила как должно, отказав ему.
Разве мы с тобой в этом расходимся?
— О нет!
Но я думала, ты меня винишь.
Я думала, ты против меня.
Такое утешенье, что я ошиблась.
— Ты могла получить это утешенье раньше, Фанни, если б ты его искала.
Но как ты могла подумать, будто я против тебя?
Как могла ты вообразить, будто я сторонник брака без любви?
Разве я когда-нибудь судил легкомысленно о подобных делах, как же могла ты вообразить, что я стану так судить, когда дело касается до твоего счастья?
— Дядюшка считает, что я поступаю нехорошо, и я знаю, он с тобой говорил.
— Я нахожу, что ты поступила совершенно правильно, Фанни.
Я могу огорчаться, могу удивляться… хотя нет, едва ли, ведь у тебя не было времени привязаться к нему. Но по-моему, ты совершенно права.
Какое в том может быть сомненье?
Позор тому из нас, у кого оно может возникнуть.
Ты его не любишь, и ничто не могло бы оправдать твое согласие.
Уже много, много дней не было у Фанни так спокойно на душе.
— До сих пор твое поведение было безупречно, и те, кто хотел бы видеть его иным, не правы.
Но на том дело не кончается.
Чувство Крофорда незаурядно, он упорен в своей надежде вызвать у тебя расположение, которого ты не питала к нему вначале.
Для этого, как известно, надобно время.
Но, — продолжал Эдмунд с ласковою улыбкой, — дай ему преуспеть, Фанни, дай ему наконец-то преуспеть.
Ты показала себя прямой и бескорыстной, теперь покажи себя признательной и отзывчивой, и тогда ты будешь само совершенство, а я всегда был уверен, что ты рождена стать совершенством.
— Нет-нет, никогда, никогда он в этом не преуспеет.
— И с такой горячностью это было сказано, что Эдмунд поразился, а Фанни, увидев, как он посмотрел на нее, и услышав его слова, опомнилась и залилась краской.
— Никогда, Фанни? — переспросил он. — Да так решительно и определенно!
При твоей рассудительности это совсем на тебя непохоже.
— Я хочу сказать, — горестно воскликнула Фанни, желая объясниться, — что так мне кажется, — насколько вообще возможно предвидеть будущее, — мне кажется, никогда я не смогу ответить ему взаимностью.
— Я склонен надеяться на лучшее.