Она постоянно была так кротка, так старательно держалась в тени, что он не мог распознать, каково ее душевное состояние.
Не понимал он ее, чувствовал, что не понимает, и потому попросил Эдмунда сказать ему, как она настроена и счастливей ли она сейчас, чем была при Крофорде, или напротив того.
Эдмунд не разглядел никаких признаков сожалений и думал, что со стороны отца несколько неразумно ждать, что они могут появиться в первые три-четыре дня.
Эдмунда удивляло другое — он что-то не замечал, чтоб она сожалела об отъезде сестры Крофорда, своей подруги и собеседницы, которая так много для нее значила.
Он недоумевал, почему Фанни заговаривала о ней так редко и высказывала очень мало огорчения оттого, что им пришлось расстаться.
Увы! как раз эта сестра, эта ее подруга и собеседница и отравляла теперь ее покой.
Если б быть уверенной, что дальнейшая судьба Мэри не связана с Мансфилдом, как не будет с ним связана судьба ее брата, а это Фанни решила твердо, если б надеяться, что Мэри возвратится сюда так же нескоро, как ее брат, — Фанни очень хотелось на это надеяться, — у ней было бы совсем легко на сердце; но чем более она вспоминала и наблюдала, тем глубже убеждалась, что никогда еще все так не благоприятствовало браку мисс Крофорд и Эдмунда.
Его намерение было явственней, чем когда-либо, ее — менее уклончиво.
Его возражения, щепетильность его честной натуры, казалось, все отошло в сторону, а как, почему — неизвестно; и сомнения и колебания мисс Крофорд, рожденные честолюбивыми притязаниями, тоже рассеялись — и тоже без видимой причины.
Чему же это приписать, если не растущей привязанности.
Его добрые и ее дурные чувства покорились любви, и такая любовь должна их соединить.
Он собирается в Лондон, как только завершит какое-то дело, связанное с Торнтон Лейси, — вероятно, не поздней, чем через две недели, говорил он, и явно говорил об этом с великим удовольствием; и когда Эдмунд снова окажется с Мэри, Фанни не сомневалась, к чему это приведет.
Мисс Крофорд примет его предложение, это так же несомненно, как то, что он предложение сделает; однако у Фанни живо еще было дурное впечатление, отчего такая будущность глубоко ее огорчала, независимо — она была уверена, что независимо, — от ее собственных чувств.
Во время их последнего разговора мисс Крофорд, хотя кое-чем приятно удивила Фанни и проявила большую доброту, все же оставалась собою, все же видно было, что она заблудшая душа, сбившаяся с пути истинного, и сама о том не ведает; помраченная, хотя воображает себя просветленной.
Она, вероятно, любит, но по всем прочим своим понятиям не заслуживает Эдмунда.
У них, без сомнения, нет более ни единого общего чувства; да простят ей старшие и мудрые, но не верится ей, будто со временем мисс Крофорд переменится к лучшему, ведь если в расцвете любви влияние Эдмунда так мало прояснило ее суждения и возвысило ее представления, то даже и за долгие годы супружества все его достоинства будут в конце концов растрачены на нее понапрасну.
Житейский опыт, верно, возлагал бы более надежд на молодых супругов в подобных обстоятельствах, и беспристрастие не отказало бы мисс Крофорд в той истинно женской способности соучаствовать, благодаря которой она переймет и усвоит мнения мужчины, коего любит и уважает.
Но убежденья Фанни были иные, а потому заставляли ее страдать, и она не могла говорить о мисс Крофорд без боли.
Меж тем сэр Томас по-прежнему питал надежды и присматривался к Фанни, при своем знании человеческой природы чувствуя себя вправе ожидать, что, утратив свою власть и значимость, племянница о том пожалеет и ей страстно захочется, чтобы Крофорд вновь стал за ней ухаживать; но вскоре, не видя явных и бесспорных тому подтверждений, счел причиною приближающийся приезд другого гостя, что, как он полагал, вполне могло поддержать хорошее настроение Фанни.
Уильям получил десятидневный отпуск, намеревался провести его в Нортгемптоншире и ехал, счастливейший из лейтенантов, каковой чин был уже им получен, чтобы поделиться своим счастьем и расписать свой мундир.
Он приехал и рад был бы показать им свой мундир, но жестокий обычай предписывал появляться в нем только при исполнении служебных обязанностей.
Так что мундир остался в Портсмуте и Эдмунд полагал, что до того, как у Фанни появится случаи увидеть его, и он сам и чувства его хозяина будут уже не так свежи, К тому времени он превратится в символ позора, ведь что может быть неуместней и никчемней мундира лейтенанта, который уже год, а то и два все лейтенант, и видит, как другие его обходят, получая повышение?
Так рассуждал Эдмунд, пока отец не поделился с ним своим планом, благодаря которому у Фанни будет случай увидеть младшего лейтенанта с корабля его величества под названием
«Дрозд» в совсем ином свете, во всей славе его.
План заключался в том, чтобы Фанни сопровождала брата в Портсмут и немного погостила в родной семье.
Это пришло сэру Томасу на ум как правильная и желательная мера среди достойных его размышлений; но прежде, чем окончательно решить, он посоветовался с сыном.
Эдмунд обдумал это со всех сторон и не нашел никаких возражений.
Мысль и сама по себе хороша, и время выбрано наилучшее; можно не сомневаться, что Фанни будет очень, очень рада.
Этого было довольно, чтобы сэр Томас принял решение; и ясным и определенным «значит, так тому и быть» с этим делом покуда было покончено; сэр Томас не без удовлетворения предвидел благие последствия поездки сверх и помимо тех, о которых шла речь в разговоре с сыном, ибо он отсылал Фанни менее всего из желания дать ей возможность вновь свидеться с родителями и уж вовсе не потому, что хотел доставить ей удовольствие.
Конечно, он желал, чтобы она ехала с охотою, но пуще того желал, чтобы ей стало дома изрядно тошно еще прежде, чем придет время уезжать; и чтобы недолгое отсутствие элегантности и роскоши Мэнсфилд-парка отрезвило ее и склонило по достоинству оценить дом, столь же великолепный и уже постоянный, который ей был предложен.
Так замыслил сэр Томас излечить разум племянницы, который сейчас надобно считать пораженным болезнью.
Восемь или девять лет жизни среди богатства и изобилия несколько расстроили ее способность судить и сравнивать.
Отцовский дом, по всей вероятности, научит ее ценить солидный доход; и сэр Томас надеялся, что, подвергнувшись испытанию, которое он для нее замыслил, она потом всю жизнь будет мудрей и счастливей.
Умей Фанни дать волю восторгам, им не было бы предела, когда она впервые поняла, что ее ожидает, когда дядюшка впервые предложил ей навестить родителей, братьев и сестер, с которыми она почти половину своей жизни была в разлуке, в сопровождении и под опекой Уильяма на месяц-другой воротиться в места своего раннего детства; когда она уверилась, что сможет видеться с Уильямом все время, до того часа, пока он вновь не уйдет в плавание.
Умей она бурно ликовать, сейчас для этого было бы самое время, но ее радость была тихой, глубокой, переполняла сердце; она и всегда была немногословна, когда же ею владели самые сильные чувства, особливо склонна была к молчанию.
В ту первую минуту она сумела только поблагодарить и согласиться.
После, несколько привыкнув к возникающим в воображении картинам предстоящего удовольствия, которое было для нее так неожиданно, она и с Уильямом и с Эдмундом могла свободнее говорить о своих чувствах; но все равно в душе еще оставалась нежность, которую невозможно было облечь в слова.
С новой силой нахлынули на Фанни воспоминания обо всех ее детских радостях и о том, как она страдала, когда ее оторвали от них, и уже казалось, что возвращение домой исцелит боль, рожденную разлукой.
Быть среди своих, быть всеми любимой, любимой как никогда прежде, не бояться своей нежности и не сдерживать ее, чувствовать себя ровней тем, кто вокруг, не слышать упоминаний о Крофордах, не видеть взглядов, в которых чудится укор из-за них!
Такое предвкушаешь с наслаждением несказанным.
И еще Эдмунд: провести без него два месяца (а возможно, ей позволят остаться и на три) — это должно быть благо.
На расстоянии, недоступном его взглядам, его доброте, не придется ежечасно, мучительно сознавать, что у него на сердце, всеми силами уклоняться от его признаний, и тогда она сумеет образумиться, обрести подобающее равновесие; тогда от мысли, что он в Лондоне устраивает свои дела, она не будет чувствовать себя несчастной.
Что трудно вынести в Мэнсфилде, должно стать меньшим злом в Портсмуте.
Фанни только и огорчало сомнение, легко ли будет обойтись без нее тетушке Бертрам.
Никому другому от нее нет пользы, но вот тетушке, пожалуй, так ее будет не хватать, что об этом и думать не хочется; уладить это сэру Томасу будет, конечно же, всего трудней, а никому другому и вовсе не под силу.
Но он хозяин Мэнсфилд-парка.
Когда он действительно почитал что-то нужным, ему неизменно удавалось это осуществить; и теперь он долго разговаривал с леди Бертрам, объясняя ей необходимость этой поездки, толковал о том, что это Фаннин долг — иногда видеться со своей семьей, и в конце концов уговорил жену отпустить ее; однако же леди Бертрам согласилась не из убежденья, а скорее из покорности, убедить ее удалось разве только в том, что сэр Томас почитает эту поездку необходимой, а значит, и она должна так думать.
В тиши своей туалетной, беспристрастно об этом размышляя, не настраиваемая его рассужденьями, она вовсе не соглашалась, что Фанни надобно хоть изредка бывать подле отца с матерью, ведь они так долго обходились без дочери, а вот ей, леди Бертрам, племянница столь необходима.
А касательно того, что без Фанни прекрасно можно обойтись, в чем ее пыталась убедить миссис Норрис, она положила, и очень решительно, ничего подобного не признавать.
Сэр Томас взывал к ее разуму, совести и достоинству.