Надеюсь, в Портсмуте тебе хорошо, но поездка туда не должна стать ежегодной.
Я хочу, чтоб ты была дома и могла высказать мне свое мнение о Торнтон Лейси.
У меня нет особой охоты к крупным усовершенствованиям, пока я не уверен, что Торнтон Лейси когда-нибудь обретет хозяйку.
Пожалуй, я к ней все-таки напишу.
Уже твердо решено, что Гранты едут в Бат, они покидают Мэнсфилд в понедельник.
Я этому рад.
У меня не слишком отрадно на душе, и я сейчас не подхожу ни для какого общества; но твоя тетушка, похоже, чувствует себя обделенной, оттого что столь существенную мэнсфилдскую новость досталось сообщить мне, а не ей.
Всегда твой, милая моя Фанни".
«Никогда, нет, никогда и ни за что не захочу я больше получать письма, — провозгласила Фанни про себя, дочитав до конца.
— Что они приносят, кроме разочарования и горя?..
Не раньше чем после Пасхи!..
Как я это вынесу?..
И не проходит часу, чтоб моя бедная тетушка не заговаривала обо мне!»
Фанни постаралась, как могла, не дать этим мыслям завладеть ею, но еще мгновенье — и подумала бы, что сэр Томас жесток по отношенью к ним обеим, и к тетушке и к ней.
Что же до главного предмета, которому посвящено письмо, ничего в нем не могло утишить ее досаду.
Так она была уязвлена, что Эдмунд пробудил в ней чуть ли не неприязнь и гнев.
«В промедлении нет ничего хорошего», — сказала она.
Почему все до сих пор не решено?
Он слеп, и ничто не образумит его, ничто, ведь сколько раз пред его глазами представала правда, и все напрасно.
Он женится на ней и будет несчастлив, будет страдать.
Дай Бог, чтоб под ее влиянием он не утратил благородства!
Фанни опять просмотрела письмо. Она души во мне не чает! Какой вздор.
Никого она не любит, только себя да своего брата.
Друзья годами сбивают ее с пути!
Очень вероятно, что это она сбивала их с пути.
Быть может, они все развращают друг друга; но если они любят ее настолько сильнее, чем она их, тем менее вероятно, что они повредили ей, разве что своей лестью.
Единственная женщина в целом свете, которую он может представить своей женою.
Я в том нисколько не сомневаюсь.
Эта привязанность будет направлять всю его жизнь.
Согласится она или откажет, сердце его навсегда соединено с нею.
«Потерять Мэри означало бы для меня потерять Крофорда и Фанни».
Эдмунд, меня ты не знаешь.
Если ты не соединишь наши две семьи, они никогда не соединятся.
О Эдмунд! Напиши ей, напиши.
Положи этому конец.
Пусть кончится неопределенность.
Решись, свяжи себя, приговори себя.
Однако подобные чувства слишком сродни злобе, чтобы долго преобладать в разговоре Фанни с самой собою.
Вскорости она смягчилась и опечалилась.
Сердечное отношение Эдмунда, его ласковые слова, его доверчивое обхожденье глубоко ее трогали.
Просто он слишком добр ко всем.
Иными словами, письмо его оказалось таково, что она, без сомненья, предпочла бы его не получать, и однако ему не было цены.
Так она порешила.
Каждый, кто привержен писанию писем, даже если и писать-то особенно не о чем (к их числу принадлежит значительная часть женского общества), должен посочувствовать леди Бертрам, которой не повезло, что такая наиважнейшая мэнсфилдская новость, как неизбежный отъезд Грантов в Бат, стала известна в то время, когда она не могла ею воспользоваться, и каждый поймет, сколь обидно было ей видеть, что новость эта досталась ее неблагодарному сыну и со всей возможной краткостью упомянута в конце длинного письма, вместо того чтобы занять большую часть страницы в ее собственноручном послании.
Леди Бертрам была, пожалуй, мастерица эпистолярного жанра, так как с самого начала замужества, не имея других занятий, и при том, что сэр Томас был членом парламента, она пристрастилась вести переписку и изобрела весьма похвальную заурядную манеру расписывать все в подробности, для чего ей довольно было и самой малой малости; однако ж даже чтобы написать к племяннице, она не могла обойтись без чего-то новенького; и при том, что вскоре леди Бертрам предстояло утратить такой благодатный повод для писем, как необходимость сообщить об очередном приступе подагры у доктора Гранта и об утренних визитах миссис Грант, ей было очень тяжко лишиться одной из последних возможностей написать о них.
Однако ее ждало богатое вознагражденье.
Настал для леди Бертрам час удачи.
Через несколько дней после получения письма от Эдмунда Фанни получила письмо от тетушки, которое начиналось так:
«Дорогая Фанни, я берусь за перо, чтоб сообщить весьма тревожное известие, которое, без сомненья, сильно тебя обеспокоит…»
То было много лучше, чем взяться за перо, чтобы познакомить племянницу со всеми подробностями предполагаемой поездки Грантов, ибо теперешнее известие было таково, что обещало пищу для пера на многие дни и состояло не больше не меньше как в опасной болезни ее старшего сына, о которой в Мэнсфилде узнали от нарочного несколько часов назад.