Я и вправду очень этим взволнована.
Фанни, Фанни вижу, как Вы улыбаетесь и глядите испытующе, но, клянусь, я никогда в жизни не подкупала врача.
Бедный мистер Бертрам!
Если ему суждено умереть, на свете станет двумя бедными молодыми людьми меньше; и не побоюсь, глядя в лицо кому угодно, сказать, что богатство и положение достанутся тому, кто их достоин более всех на свете.
То, что совершилось на Рождество, — плод безрассудной поспешности, но зло тех нескольких дней можно отчасти стереть.
Лак и позолота каких только пятен не скрывают.
Его же только нельзя будет именовать эсквайром.
Когда любовь настоящая, как у меня, Фанни, можно и еще кой на что посмотреть сквозь пальцы.
Напишите ко мне с обратной почтой, судите сами о моем волнении и не смейтесь надо мною.
Скажите мне истинную правду, ту, что Вам известна из первых уст.
А еще не мучьте себя, не стыдитесь моих чувств или своих собственных.
Поверьте мне, они не только естественны, но и заключают в себе и человеколюбие и добродетель.
Судите сами, разве, получив титул сэра, и все владения Бертрамов, Эдмунд не сделает больше добра, чем любой другой возможный наследник титула.
Когда б Гранты были дома, я не стала бы Вас затруднять, но сейчас Вы единственная, от кого я могу узнать правду, так как сестры его для меня вне досягаемости.
Миссис Рашуот, как Вам, конечно, известно, проводит Пасху у Эймлеров в Туикенеме и еще не воротилась, а Джулия сейчас у кузин где-то поблизости от Бедфорд-сквер, но я забыла их фамилию и название улицы.
Однако даже когда б я могла тотчас обратиться к любой из них, я б все равно предпочла бы Вас, — мне бросилось в глаза, что им обеим слишком жаль расставаться со своими развлечениями, и потому они не желают видеть правду.
Я думаю, пасхальные каникулы миссис Рашуот подходят к концу; для нее это, несомненно, доподлинные каникулы.
Эймлеры милые люди, а так как мистер Рашуот в отъезде, ей остается только наслаждаться жизнью.
Отдаю ей должное, что она укрепила его желание исполнить сыновний долг, поехать в Бат за матерью, но как она уживется под одной крышей с этой достопочтенной вдовицей?
Моего брата сейчас нет рядом, так что от него мне нечего передать.
Вам не кажется, что если б не болезнь мистера Бертрама, Эдмунд давно бы уж был в Лондоне?
Всегда Ваша, Мэри.
Я уже стала складывать письмо, но тут вошел Генри. Он, однако, не принес никаких известий, которые помешали бы отправить письмо.
Миссис Р. знает, что опасаются за жизнь больного; Генри виделся с нею нынче утром, она сегодня возвращается на Уимпол-стрит, старая дама приезжает.
Пожалуйста, не беспокойтесь и ничего не воображайте, оттого что он провел несколько дней в Ричмонде.
Он всегда ездит туда по весне.
Не сомневайтесь, он не думает ни о ком, кроме Вас.
В эту самую минуту он до безумия жаждет Вас видеть и занят лишь тем, что изобретает возможности для встречи и для того, чтобы она тоже доставила удовольствие и Вам.
В доказательство он повторяет, и еще горячей, то, что сказал в Портсмуте, что мы будем рады доставить Вас домой, и я всем сердцем присоединяюсь.
Милочка Фанни, напишите тотчас и велите нам приехать.
Нам всем это будет в радость.
Мы с ним, понятно, можем поехать в пасторат и нисколько не обременим наших друзей в Мэнсфилд-парке.
Право же, приятно будет снова всех их увидеть, а некоторое прибавление общества может оказаться им как нельзя более кстати; а что до Вас, Вы, конечно, чувствуете, сколь Вы там нужны, и при Вашей совестливости не можете сознательно оставаться в стороне, когда у Вас есть возможность воротиться.
Мне недостает времени и терпенья передать Вам и половину тех слов, что желал бы Вам передать Генри, знайте только, что все они пронизаны неизменной любовью".
Большая часть этого письма вызывала у Фанни такое отвращенье и так ей не хотелось способствовать встрече той, которая его писала, с Эдмундом, что она не способна была (и сама это чувствовала) судить беспристрастно, следует ли ей принять предложение, содержащееся в конце.
Для нее самой то был величайший соблазн.
Через каких-нибудь три дня, быть может, очутиться в Мэнсфилде — большего счастья и представить невозможно, но в нем заключался бы существенный изъян: быть обязанной таким счастьем людям, в чьих чувствах и поведении она сейчас столь много осуждала; чувства сестры и поведение брата… ее хладнокровное домогательство… его беспечная суетность.
Чтоб он продолжал знакомство, а возможно, и флиртовал с миссис Рашуот!
Фанни была оскорблена.
Она думала о нем лучше.
Однако, по счастью, ей не нужно было взвешивать и выбирать, какое из противоположных стремлений, из вызывающих сомненье понятий предпочесть; не ей решать, удерживать ли Мэри и Эдмунда врозь.
У ней было правило: во всех случаях жизни представить, как отнесся бы к этому дядюшка.
Она благоговела перед ним, боялась выйти из его воли, а потому тотчас поняла, как ей должно поступить.
Она безусловно должна отклонить предложение мисс Крофорд.
Если бы дядюшка желал ее приезда, он бы послал за нею; и уже само ее предложение воротиться ранее было бы самонадеянностью, которую едва ли можно чем-то оправдать.
Она поблагодарила мисс Крофорд, но наотрез отказалась.
Как она понимает, написала она, дядюшка намерен сам за ней заехать; а раз кузен болен уже столько недель и се присутствие не сочли необходимым, стало быть, сейчас ее возвращение нежелательно и она только чувствовала бы себя обузой.
Нынешнее состояние кузена она описала в точности таким, как сама о нем понимала, таким, какое, вероятно, внушит ее жизнерадостной корреспондентке надежду, что все ее желания сбудутся.
При определенном богатстве Эдмунду, верно, простится, что он стал священником; этим, должно быть, и объясняется победа над предрассудком, с которою он готов был себя поздравить.
По мнению мисс Крофорд, на свете нет ничего важнее денег.