Он очень этого желает ради маменьки.
Я буду в Портсмуте на другое утро после того, как ты получишь это письмо, и надеюсь, ты будешь готова отправиться в Мэнсфилд.
Отец хочет, чтоб ты пригласила с собою Сьюзен погостить у нас несколько месяцев.
Уладь все по своему усмотрению; объясни, как сочтешь приличным; я уверен, ты почувствуешь всю меру его доброты, если он подумал об этом в такую минуту!
Отдай должное его желанию, хотя, возможно, я выразил его не очень ясно.
Думаю, ты отчасти представляешь мое теперешнее состояние.
Беды обрушиваются на нас одна за другой.
Я приеду ранним утром, почтовой каретою.
Твой и прочее…»
Никогда еще Фанни так не нуждалась в душевной поддержке.
И никогда еще ничто так не поддерживало ее, как это письмо.
Завтра! Уехать из Портсмута завтра!
Ей грозит, да, конечно, ей грозит величайшая опасность, ибо в пору, когда многие несчастны, она будет несказанно счастлива.
Общая беда принесла ей такую радость!
Страшно ей стало, неужто она окажется глуха к этой беде.
Уехать так скоро, быть призванной так милостиво, быть призванной ради утешенья, и с позволением взять с собою Сьюзен, столько счастья сразу… На сердце у ней стало горячо, и на время боль отступила, она не в состоянии как должно разделить горе даже тех, кому сочувствует всего более.
Побег Джулии не слишком ее огорчил; она изумилась и возмутилась, но это не затронуло глубоко ни чувств ее, ни мыслей.
Ей пришлось велеть себе задуматься о нем и признать, что это ужасное, прискорбное событие, не то за всеми волнениями, спешкой, радостными заботами, которые нахлынули на нее, она и не вспомнила бы о нем.
Ничто так не облегчает горести, как занятие, деятельное, неотложное занятие.
Занятие, даже печальное, может рассеять печаль, а Фаннины хлопоты исполнены были надежды.
Ей столько предстояло работы, что даже чудовищный поступок миссис Рашуот (в котором теперь уже не оставалось ни малейших сомнений) не угнетал ее, как вначале.
У ней недоставало времени чувствовать себя несчастной.
Она надеялась, что не пройдет и суток, и она уедет; а до того надо поговорить с папенькой и маменькой, подготовить Сьюзен, собраться.
Одно дело следовало за другим; день казался ей чересчур короток.
Счастье, которым она оделяет и сестру, счастье, не слишком омраченное дурным известием, которое ей предстояло коротко сообщить родителям, их радостное согласие на поездку Сьюзен, общее удовольствие, с каким все, казалось, отнеслись к их совместному отъезду, и восторг самой Сьюзен — все это поддерживало ее настроение.
Бедствие, которое постигло Бертрамов, на портсмутское семейство особого впечатления не произвело.
Миссис Прайс несколько минут посокрушалась о своей бедняжке сестре… но во что сложить вещи Сьюзен — это занимало ее куда больше, ведь Ребекка унесла все сундуки и привела их в негодность, а что до Сьюзен, чье самое заветное желание так неожиданно сбылось, она не знала ни тех, кто согрешил, ни тех, кто страдал, но хотя бы не радовалась с утра до ночи, — можно ли ждать большего от добродетельной натуры в четырнадцать лет.
Так как ничего, в сущности, не предоставили попечению миссис Прайс или заботам Ребекки, все делалось разумно, должным образом было завершено, и девицы были готовы к завтрашнему дню.
Им бы хорошенько выспаться перед дорогою, но сон бежал от них.
Кузен, который ехал за ними, чуть ли не полностию владел их взволнованными душами; одна была безмерно счастлива, другая в неописуемом смятенье.
В восемь утра Эдмунд был у Прайсов.
Девушки сверху услышали, как он вошел, и Фанни спустилась к нему.
Мысль увидеть его тотчас же вместе с сознанием, что он, без сомненья, жестоко страдает, воскресили и ее прежние чувства.
Он так близко от нее и несчастлив.
Войдя в гостиную, она чуть не упала в обморок.
Он был один, и тотчас шагнул ей навстречу, и вот уже прижимает ее к груди, и она только может разобрать:
«Фанни моя… единственная моя сестра… теперь единственное мое утешение».
Она не могла вымолвить ни слова, несколько минут не мог более вымолвить ни слова и он.
Он отвернулся, пытаясь овладеть собою, а когда заговорил снова, хотя голос его слегка дрожал, но по всему видно было, что он старается взять себя в руки и решил впредь избегать каких-либо упоминаний о случившемся.
— Ты завтракала?..
Когда будешь готова?..
Сьюзен едет? — вопросы быстро следовали один за другим.
Он всего более стремился как можно скорей уехать.
Когда дело касается до Мэнсфилда, время всегда дорого; а на душе у него было таково, что ему легчало только в движеньи.
Условились, что он велит подать карету к дверям через полчаса; Фанни должна была позаботиться, чтоб они позавтракали и были полностью готовы.
Сам он уже поел и не захотел остаться и откушать с ними.
Он пройдется у вала и будет здесь вместе с каретою.
И Эдмунд опять ушел, он рад был скрыться ото всех, даже от Фанни.
Он выглядел совсем больным; видно, его снедала тревога, которую он твердо решил от всех утаить.
Фанни так и думала, но это ее ужасало.