Нет в ней ничего, внушающего благоговенье, ничего печального, ничего величественного.
Здесь нет боковых приделов, нет арок, нет надписей, нет хоругвей.
Нет хоругвей, кузен, что «развевал бы ветер ночи, дующий с небес»{5}.
Нет указанья, «под камнем сим шотландский спит монарх».
— Ты забываешь, Фанни, как недавно все это построено и с какой ограниченной целью по сравненью со старинными часовнями в замках и монастырях.
Она была предназначена всего лишь для надобностей одной семьи.
Я думаю, хоронили членов семейства в приходской церкви.
Там ты и найдешь хоругви и гербы.
— Глупо, что мне это не пришло в голову, но все равно я разочарована.
Миссис Рашуот начала свой рассказ:
— Эта церковь была украшена так, как вы ее видите, во времена Якова Второго.
Сколько я знаю, до того эти скамьи были просто деревянные, и есть некоторые основания думать, что покровы и подушки на кафедре и семейной скамье были просто бордового сукна, но это лишь предположения.
Церковь красивая, и прежде в ней служили постоянно, и утром и вечером.
На памяти многих здесь всегда читал проповеди домашний священник. Однако покойный мистер Рашуот покончил с этим.
— Каждое поколение вносит свои усовершенствованья, — с улыбкою сказала мисс Крофорд Эдмунду.
Миссис Рашуот отошла, дабы повторить то же самое мистеру Крофорду, а Эдмунд, Фанни и мисс Крофорд остались стоять вместе, одной стайкой.
— Как жаль, что этому обычаю был положен конец! — воскликнула Фанни.
— То была драгоценная принадлежность прежних времен.
В домашней церкви, в домашнем священнике есть что-то такое, что очень согласно с большим величественным домом, представляется, что именно таков в нем должен быть обиход!
Вся семья в одни и те же часы собирается для молитвы, это прекрасно!
— Еще как прекрасно! — со смехом сказала мисс Крофорд.
— Главам семей, без сомненья, весьма полезно заставлять всех несчастных горничных и лакеев бросать дела и удовольствия и дважды в день молиться, меж тем как сами хозяева измышляют предлоги, чтобы при этом не присутствовать.
— Едва ли Фанни таким образом представляет себе семейные собранья, — заметил Эдмунд.
— Если хозяин и хозяйка сами на них не присутствуют, в этом обычае должно быть не столько хорошего, сколько дурного.
— Во всяком случае, в таких материях лучше предоставить людей самим себе.
Каждый предпочитает идти своим путем — выбрать, когда и как предаваться молитве.
Обязанность присутствовать на службе, сама долгая церемония, скованность — все вместе тяжкое испытание и никому не нравится; и если б почтенные прихожане, которые изо дня в день преклоняли колени и зевали на галерее, могли предвидеть, что еще настанет пора, когда, проснувшись с головною болью, можно будет полежать лишние десять минут, не страшась осужденья за то, что пропустил службу, они запрыгали бы от радости и зависти.
Вообразите, с какой неохотою часто отправлялись в домашнюю церковь былые красавицы из рода Рашуотов?
Разные молодые миссис Элинор и миссис Бриджет напускали на себя притворную набожность, а головы их были полны совсем иных мыслей, особенно если бедняга священник был нехорош собою, а в те времена, я думаю, они были еще непригляднее, чем теперь.
На несколько мгновений слова ее повисли в воздухе.
Фанни покраснела и подняла глаза на Эдмунда, но была так разгневана, что не могла вымолвить ни слова; ему и самому прежде, чем заговорить, потребовалось как-то собраться с мыслями:
— При вашем живом уме вы едва ли можете отнестись серьезно даже к серьезным предметам.
Вы нарисовали нам забавную картинку, и наши слабости не позволяют сказать, что так не могло быть.
Иной раз мы все чувствуем, как трудно сосредоточиться в той мере, в какой было бы желательно; но если предположить, что это случается часто, то есть что из-за нерадивости слабость обращается в привычку, чего ж можно ждать от такого человека, предоставив ему молиться в уединении?
Неужто вы полагаете, что душа, которая страждет и позволяет себе отвлекаться от молитвы в церкви, была бы сосредоточенней в тесноте спальни?
— Да, очень вероятно.
У ней будет, по крайности, два преимущества.
Там меньше внешних отвлечений и душа не так долго будет подвергаться испытанию.
— Я думаю, душа, которая не борется с собою при одних обстоятельствах, найдет, на что отвлечься и при других, и влияние самого места и примера может зачастую вызвать лучшие чувства, чем те, которые были при начале.
Однако признаюсь, долгая служба иной раз чересчур большое напряжение для души.
Хорошо бы это было не так, но я не столь давно уехал из Оксфорда, чтобы забыть, каковы богослуженья при множестве народу.
Пока происходил этот разговор, а остальное общество разбрелось по церкви, Джулия обратила внимание Крофорда на свою сестру.
— Посмотрите-ка на мистера Рашуота и Марию, — сказала она, — стоят рядком, будто перед бракосочетаньем.
И вид у них такой, правда?
Крофорд улыбкою выразил согласие, подошел к Марии и сказал так, что она одна могла услышать:
— Мне неприятно видеть мисс Бертрам столь близко к алтарю.
Вздрогнув, та невольно сделала шаг-другой, но тотчас опомнилась, деланно засмеялась и спросила его почти так же тихо, не будет ли он посаженным отцом.
— Боюсь, у меня это выйдет пренеловко, — отвечал он и посмотрел на нее со значеньем.
В ту минуту к ним подошла Джулия и подхватила шутку.
— Честное слово, вот ведь жалость, что нельзя совершить это немедля, всего-то и недостает разрешения венчать без церковного оглашения, мы уже все здесь, и получилось бы так мило и славно.