— Необходим занавес, — сказал Том Бертрам, — несколько ярдов зеленого сукна для занавеса, и, пожалуй, достаточно.
— О, вполне достаточно! — воскликнул мистер Йейтс, — еще только сделать на скорую руку одну-две кулисы, в глубине — дверь и три-четыре легких декорации; более ничего не надобно.
Раз мы все затеваем единственно для собственного развлеченья, нам ничего более не потребуется.
— По-моему, нам следует удовольствоваться еще меньшим, — сказала Мария.
— У нас и времени недостанет, и возникнут новые осложнения.
Нам следует согласиться с мненьем мистера Крофорда и устроить представленье, а не спектакль.
В наших лучших пьесах найдется немало сцен, где можно обойтись без декораций.
— Нет, — сказал Эдмунд, который стал прислушиваться к разговору с тревогою.
— Давайте ничего не будем делать наполовину.
Если уж играть, пусть это будет театр как театр, с партером, ложей, галеркой, и давайте возьмем пьесу целиком, от начала и до конца; так что, если то будет немецкая пьеса, неважно какая, пусть в ней будут остроумные шутки, меняющийся дивертисмент, и пантомима, и матросский танец, и между актами песня.
Если мы не превзойдем Эклсфорд, не стоит и приниматься.
— Послушай, Эдмунд, не порть нам удовольствие, — сказала Джулия.
— Ты как никто любишь театр и, чтоб посмотреть спектакль, готов отправиться хоть на край света.
— Верно, чтобы увидеть настоящую игру, хорошую, настоящую профессиональную игру; но я вряд ли перейду из этой комнаты в соседнюю, чтобы посмотреть на неловкие попытки тех, кто не был обучен актерскому искусству, — на компанию дам и господ, образованность и хорошее воспитание которых будут только помехою для лицедейства.
После недолгого молчания разговор, однако, был продолжен, спор разгорелся еще жарче, и стремленье каждого, подогретое спором и уверенностью, что он не одинок в своем стремлении, еще возросло; и хотя ни на чем еще не сошлись, кроме того, что Том Бертрам предпочел бы комедию, а его сестры и Генри Крофорд — трагедию, и что найти пьесу, которая угодит им всем, проще простого, в решимости играть не то, так другое, утвердились все, и Эдмунду стало очень не по себе.
Он задумал предотвратить это, если возможно, хотя его мать, которая тоже слышала разговор, происходивший за столом, не выказала ни малейшего неодобренья.
В тот же вечер ему выпал случай попытать свои силы.
Мария, Джулия, Генри Крофорд и Йейтс были в бильярдной.
Том воротился оттуда в гостиную, где Эдмунд в задумчивости стоял у горящего камина, леди Бертрам расположилась чуть поодаль на диване, а Фанни подле нее приводила в порядок ее рукоделье, и, едва войдя, заговорил:
— Такого отвратительного бильярда, как у нас, по-моему, не встретишь нигде на свете.
Я больше не в силах его терпеть, и пожалуй, уже ничто не соблазнит меня к нему воротиться. Но зато мне пришла в голову недурная мысль. Бильярдная как раз подходит для театра, у ней именно та форма и длина, какие надобны, и в дальнем конце можно растворить двери, стоит только переставить книжный шкаф в папенькиной комнате; если мы решимся, лучшего и желать нельзя. А папенькина комната будет отличная артистическая.
Она будто нарочно для того и соединена с бильярдной.
— Не всерьез же ты собрался играть на сцене, Том? — негромко спросил Эдмунд, когда брат подошел к камину.
— Не всерьез? Еще как всерьез, можешь мне поверить.
А что тебя в этом удивляет?
— По-моему, это никуда не годится.
Если говорить вообще, домашние представления — затея отнюдь не бесспорная, а уж в наших обстоятельствах предпринимать что-нибудь в таком роде вовсе неблагоразумно, и даже более того.
Это показало бы вопиющий недостаток сочувствия к отцу, которого с нами сейчас нет и который до известной степени находится в постоянной опасности; и, по-моему, это было бы опрометчиво, имея в виду Марию, ведь ее положение сейчас требует такта, я бы сказал, принимая во внимание все обстоятельства, величайшего такта.
— Ты смотришь на это так серьезно, будто мы собираемся играть трижды в неделю, покуда не вернется отец, и приглашать в зрители всю округу.
Но мы ничего подобного не затеваем.
Мы только и хотим сами немного развлечься, просто для разнообразия, и попробовать свои силы в чем-то новом.
Мы не ищем ни публики, ни публичности.
Я думаю, можно не сомневаться, что мы выберем совершенно безупречную пьесу, и я не вижу особого вреда или опасности ни для кого из нас в том, что мы станем обмениваться изысканными фразами, написанными каким-нибудь почтенным автором, а не болтать на своем привычном языке.
Я не чувствую ни опасений, ни угрызений совести.
А что до отсутствия отца, это уж никак не может служить препятствием, скорее даже поводом, поскольку для маменьки ожидание его, конечно, пора весьма тревожная, и, если мы поможем ей скоротать время и поддержим бодрость духа в предстоящие недели, я сочту, что мы распорядились своим временем наилучшим образом, и, уверен, с этим согласится и он.
Для маменьки это очень тревожная пора.
При этих словах оба посмотрели на мать.
Леди Бертрам откинулась на спинку в углу дивана — воплощенное здоровье, благополучие, покой и уравновешенность, ее как раз одолела сладкая дрема, а Фанни исправляла разные огрехи в ее рукоделье.
Эдмунд улыбнулся и покачал головою.
— О Господи! ну что тут скажешь, — воскликнул Том и, от души рассмеявшись, уселся в кресло.
— Право слово, ваша тревога, дорогая маменька… я попал пальцем в небо.
— Что такое? — спросила ее светлость недовольным спросонья голосом.
— Я не спала.
— Ох, дорогая маменька, конечно же нет… никто этого и не заподозрил… Так вот, Эдмунд, — возвратился он к предмету их разговора, снова приосанившись и взяв прежний тон, едва леди Бертрам опять стала клевать носом, — я буду стоять на своем… в нашей затее нет решительно ничего дурного.
— Не могу с тобой согласиться… Я убежден, что отец ни в коем случае не одобрил бы ее.
— А я убежден в противном.
Отец, как никто другой, любит, чтоб молодежь находила применение своим талантам, и всячески ее в том поощряет; а все, что имеет касательство к игре, ораторскому искусству, декламации, я думаю, ему всегда по вкусу.
Когда мы были мальчиками, он, без сомненья, поощрял это в нас.
Сколько раз в этой самой комнате, мы ему на радость скорбели над мертвым телом Юлия Цезаря и повторяли «быть или не быть!».
И еще помню, однажды во время рождественских вакаций каждый вечер я непременно декламировал «мое имя Норвал».