— Это совсем другое дело.
Ты должен сам видеть разницу.
Отец хотел, чтоб мы, школьники, хорошо говорили, но он никогда б не захотел, чтоб его взрослые дочери играли в спектакле.
Во всем, что касается приличий, он весьма строг.
— Я все это знаю, — с неудовольствием сказал Том.
— Я не хуже тебя знаю отца и позабочусь, чтоб его дочери ничем его не огорчили.
Занимайся своими делами, Эдмунд, а я позабочусь об остальных членах семьи.
— Если ты определенно решился на спектакль, я надеюсь, все будет очень скромно и без шума, — отвечал упорствующий Эдмунд, — и я полагаю, о театре не может быть и речи, Это означало бы непозволительное обращенье с отцовским домом в его отсутствие, чего никак нельзя оправдать.
— За все, что касается до этих дел, отвечать буду я, — решительно заявил Том.
— Дом нашего отца останется в целости-сохранности.
Я не меньше тебя озабочен тем, чтобы не нанести дому никакого ущерба. А что до перемен, какие я только что предложил — подвинуть книжный шкаф, отпереть дверь или даже на неделю воспользоваться бильярдной и это время не играть там на бильярде, — с таким же успехом можно предположить, будто отец станет возражать, что после его отъезда мы проводим больше времени в этой комнате, а не в малой гостиной, как при нем, или что фортепиано сестер передвигают из одного конца комнаты в другой.
Совершенная чепуха!
— Ежели нет ничего плохого в самом новшестве, плохо уже то, что оно будет стоить денег.
— Да, денег это будет стоить огромных!
Возможно, даже целых двадцать фунтов.
Что-нибудь вроде театра нам непременно надобно будет устроить, но мы сделаем это простейшим образом: суконный занавес и кое-какие плотничьи работы… вот и все. А поскольку плотничьи работы все будут сделаны дома Кристофером Джексоном, о лишних тратах смешно и говорить. Раз этим займется Джексон, сэра Томаса расходы не могут беспокоить.
Не воображай, будто в этом доме ты единственный способен видеть и здраво рассуждать.
Если тебе самому играть не по вкусу, не играй, но не жди, что все другие станут тебя слушаться.
— Нет, чтоб мне играть, об этом не может быть и речи, — отвечал Эдмунд.
После его слов Том вышел из комнаты, а Эдмунд сидел и задумчиво, с досадою помешивал уголья в камине.
Фанни, которая слышала все от начала до конца и испытывала совершенно те же чувства, что и Эдмунд, желая сколько-нибудь его утешить, отважилась нарушить молчанье:
— Быть может, им не удастся найти подходящую пьесу, у твоего брата и у сестер вкусы, кажется, совсем разные.
— Нет у меня на это надежды, Фанни.
Если они не откажутся от своей затеи, они что-нибудь да найдут.
Я поговорю с сестрами и постараюсь разубедить хотя бы их, ничего другого я сделать не могу.
— Мне кажется, на твоей стороне будет тетушка Норрис.
— Скорей всего. Но и Том и сестры так мало к ней прислушиваются, что это не поможет. И если сам я не смогу их убедить, к ее помощи я прибегать не стану, пускай тогда все идет своим чередом.
Нет ничего хуже семейных раздоров, надобно идти на все, лишь бы избежать ссоры.
Случай поговорить с сестрами представился на другое утро, но они были столь же нетерпимы к его совету, столь же неподатливы на его уговоры и столь же непреклонны, когда дело касалось до их удовольствия, как Том.
У маменьки затея не вызвала никаких возражений, и они нимало не боялись папенькиного неодобренья.
Какой может принести вред то, что делается в таком множестве почтенных семей таким множеством самых уважаемых дам. И одна лишь сумасбродная щепетильность способна увидеть что-то заслуживающее осуждения в их затее, ведь участвовать будут только братья, сестры да ближайшие друзья, и, кроме них одних, о ней никто и знать не будет.
Джулия, правда, склонна была согласиться, что положение Марии и вправду, пожалуй, требует особой осторожности и такта… но на нее-то это никак не распространяется, она-то свободна; а Мария, по-видимому, полагала, что помолвка лишь возносит ее надо всякими ограничениями и оставляет еще менее оснований, чем Джулии, советоваться с маменькой ли, с папенькой… Эдмунду не на что было особенно надеяться, однако ж он все говорил о том же, когда появился Генри Крофорд, только что из пастората, и воскликнул:
— В нашем театре нет недостатка в исполнителях, мисс Бертрам.
Нет недостатка в исполнителях второстепенных ролей… Моя сестра шлет всем нежный привет и надеется, что ее примут в труппу, и рада будет изобразить какую-нибудь старую дуэнью или послушную наперсницу, роль которой вам самим, быть может, окажется не по вкусу.
Мария бросила на Эдмунда взгляд, который означал:
«Ну, что ты теперь скажешь?
Можем мы быть неправы, если Мэри Крофорд чувствует как мы?»
И Эдмунд замолчал, поневоле признавая, что великое обаянье игры на сцене может соблазнить и незаурядный ум; с чистосердечием любви он поневоле увидел в ее привете и надежде прежде всего любезность и услужливость.
Затея продвигалась.
Сопротивленье ни к чему не привело; а что до тетушки Норрис, Эдмунд ошибся, полагая, будто она хоть как-то его поддержит.
Все ее возраженья оказались таковы, что старшие племянник и племянница, которые отлично умели с ней обходиться, разбили их в первые же пять минут; а поскольку все приготовления требовали совсем небольших расходов, а от нее и вовсе никаких, поскольку она предвидела для себя всяческие удобства, которые будут вызваны спешкой, суматохой и важностью происходящего, и тотчас же извлекла для себя пользу, вообразив, будто ей надобно покинуть свой дом, где она уже целый месяц жила на собственный счет, и поселиться у них, дабы в любое время быть в их распоряжении, в душе она была чрезвычайно довольна их выдумкой.
Глава 14
Похоже было, что Фанни ближе к правде, чем предполагал Эдмунд.
Найти пьесу, которая была бы по вкусу всем, оказалось и впрямь нелегко; и уже плотник получил распоряженья и снял размеры, уже предложил, как устранить по меньшей мере два вида помех, и, доказав неизбежность расширения работ и расходов, уже принялся за дело, а поиски пьесы все продолжались.
Шли и другие приготовленья.
Из Нортгемптона доставили огромный рулон зеленого сукна, и тетушка Норрис раскроила его (да так искусно, что сберегла добрых три четверти ярда), и горничные уже шили из него занавес, а пьесу все еще не подыскали; и когда подобным манером прошли три дня, Эдмунд начал было надеяться, что ее так никогда и не найдут.
Тут ведь о стольком требовалось позаботиться, стольким участникам угодить, столько требовалось приятных ролей, да, сверх того, чтоб пьеса была одновременно и трагедия и комедия, что надежды прийти к согласию, казалось, и вправду так мало, как бывает во всем, что затевается с пылом юности.
Сторонниками трагедии были обе мисс Бертрам, Генри Крофорд и мистер Йейтс, комедии — Том Бертрам, правда, не в полном одиночестве, поскольку того же явно желала и Мэри Крофорд, однако из вежливости хранила молчание; но при его решительном нраве и воле союзники, казалось, и не надобны; и независимо от столь несовместимых требований всем хотелось пьесу, в которой ролей было бы немного, но все преотличные, и три главные — женские.
Все лучшие пьесы были просмотрены попусту.
Ни «Гамлет», «Макбет», ни «Отелло», ни «Дуглас», ни «Игрок» не содержали в себе ничего, что удовлетворило бы даже сторонников трагедии; а «Соперники», «Школа злословия», «Колесо судьбы», «Законный наследник»{8} и многие прочие вызвали еще более горячие возражения и были отклонены одна за другой.