— Мне это совсем не нравится, — продолжал Эдмунд.
— Кому понравится поневоле в глазах всех оказаться столь непоследовательным.
Коль скоро я, как известно, с самого начала возражал против этой затеи, что может быть нелепей моего желания присоединиться к ним теперь, когда они во всех отношениях зашли гораздо дальше; но я не вижу другого выхода.
А ты, Фанни?
— Нет, — раздумчиво отвечала она, — пока нет… но…
— Но что?
Я вижу, ты со мною не согласна.
Подумай еще, Фанни.
Возможно, ты недостаточно отдаешь себе отчет в том зле, которое может произойти, в тех неприятных последствиях, которые неизбежны, когда малознакомый молодой человек введен в дом таким образом… принят у нас… получает право приходить в любое время… и вдруг поставлен в такое положение, при каком неизбежно должен отказаться от сдержанности.
Стоит только подумать о вольности, к которой неизбежно будет вести каждая репетиция.
Все это очень дурно!
Поставь себя на место мисс Крофорд, Фанни.
Представь, каково играть Амелию с незнакомым человеком.
Она вправе рассчитывать на сочувствие, потому что, без сомненья, сокрушается из-за этого.
Я довольно слышал вчера вечером из вашего с нею разговора, чтоб понять ее нежелание играть с незнакомым человеком. И вероятно, когда она соглашалась на эту роль, у ней были иные надежды — быть может, она не обдумала все как следует и оттого не представляла, что из этого получится, но было бы невеликодушно, было бы поистине дурно подвергнуть ее такому испытанию.
Ее чувства следует уважать.
Тебе так не кажется, Фанни?
Ты, я вижу, в сомнении.
— Мне жаль мисс Крофорд, но еще того более я жалею тебя, видя, что тебе приходится делать то, против чего ты возражал и что, как ты знаешь, будет неприятно дядюшке.
Все станут так торжествовать!
— У них не будет особых причин торжествовать, когда они увидят, как скверно я играю.
Однако торжества не миновать, и мне надобно достойно его встретить.
Но если мое участие поможет избегнуть разговоров касательно этой затеи, ограничить представление, ввести наше безрассудное предприятие в более тесные рамки, я буду вознагражден.
При нынешнем моем положении я не имею на них влияния, ничего не могу поделать; я их обидел, и они не станут меня слушать, но когда, уступив им, я приведу их в хорошее расположение духа, появится надежда уговорить их намного сузить круг зрителей по сравненью с тем, к чему они сейчас стремятся.
Это будет немалый выигрыш.
Моя цель ограничить его четой Грантов и матушкой мистера Рашуота.
Разве ради такого выигрыша не стоит уступить?
— Да, это будет очень важно.
— Но ты по-прежнему этого не одобряешь.
Можешь ты назвать какой-либо иной путь, который поможет принести такую же пользу?
— Нет, мне ничего не приходит в голову.
— Тогда скажи, что ты меня одобряешь, Фанни.
Иначе мне неспокойно.
— О кузен!
— Если ты против меня, мне не следует себе доверять… и однако ж… Но ведь совершенно невозможно, чтоб Том поступил по-своему, стал ездить по округе в поисках кого-нибудь, кого удастся уговорить участвовать в нашем спектакле, кого угодно, лишь бы хоть с виду то был порядочный человек.
Я надеялся, что ты больше посчитаешься с чувствами мисс Крофорд.
— Она, несомненно, обрадуется.
Для нее это будет большое облегчение, — сказала Фанни, стараясь, чтоб голос ее звучал сердечней.
— Она никогда еще не была так благожелательна по отношенью к тебе, как вчера вечером.
Это дает ей особое право на мое расположение.
— Она и вправду была очень добра, и я рада, что она будет избавлена…
Фанни не смогла закончить свои великодушные речи.
Совесть остановила ее посредине, но Эдмунд был удовлетворен.
— Я пойду сразу же после завтрака, — сказал он, — и уверен, что там будут довольны.
А теперь, милая Фанни, я больше не стану тебе мешать.
Тебе хочется читать.
Но я не мог успокоиться, пока не поговорил с тобой и не пришел к решению.
Во сне и наяву меня всю ночь преследовала их затея.
Это зло, но я, безусловно, делаю его меньше, чем оно могло бы быть.
Если Том уже встал, я прямо иду к нему и покончу с этим; и, когда мы встретимся за завтраком, у нас будет отличное настроение от предвкушенья, как мы столь единодушно будем участвовать в этой глупости.