Генри Крофорд снова был в доме; он пришел вместе с доктором Грантом, который жаждал засвидетельствовать свое почтение сэру Томасу, и в довольно ранний час их ввели в малую гостиную, где находилась большая часть семьи.
Вскорости появился сэр Томас, и Мария с восторгом и волнением смотрела, как представляют ее отцу человека, которого она любит.
Чувства ее трудно описать, и столь же трудно описать, каковы были они несколько минут спустя, когда Генри Крофорд, который сидел между нею и Томом, вполголоса спросил последнего, собираются ли они вернуться к спектаклю после теперешнего счастливого перерыва (тут он учтиво поглядел в сторону сэра Томаса), потому что в этом случае он сочтет своим долгом воротиться в Мэнсфилд в любое время, когда потребуется обществу; он уезжает немедля, поскольку должен безотлагательно встретиться в Бате со своим дядюшкой, но, если есть какая-то надежда на возобновление «Обетов любви», он будет полагать себя решительно связанным, отбросит все прочие обязательства и твердо договорится с дядюшкой, что он явится сюда, как только в том возникнет надобность.
Из-за его отсутствия спектакль не должен погибнуть.
— Из любого места Англии, где бы я ни был — из Бата, Норфолка, Лондона, Йорка, — я тут же являюсь по первому зову.
Хорошо, что в эту минуту должен был отвечать Том, а не его сестра.
Ему ничего не стоило тотчас сказать:
— Мне жаль, что вы уезжаете… но что до пьесы, с нею покончено, совершенно и безвозвратно. — И он многозначительно посмотрел на отца.
— Вчера был отослан декоратор, и завтра от театра мало что останется.
Я с самого начала знал, как это будет… Для Бата еще рано.
Там вы никого не застанете.
— Это примерно дядюшкино обычное время.
— Когда вы думаете ехать?
— Вероятно, сегодня буду уже не ближе Бенбери.
— Чьими конюшнями вы пользуетесь в Бате? — был следующий вопрос, и, пока они об этом беседовали, Мария, у которой не было недостатка ни в гордости, ни в решительности, готовилась с завидным спокойствием вынести свою долю беседы с Генри Крофордом.
К ней он вскорости и оборотился и повторил многое из того, что уже сказал, лишь несколько мягче и при том яснее выражая свое сожаление.
Но что толку от его выражения и тона?
Он уезжает, и, если уезжает и не по собственной воле, он по собственной воле намерен оставаться вдали: ибо, исключая то, что можно счесть его долгом пред дядюшкой, все остальные обязательства зависят единственно от его желания.
Он может сколько угодно говорить о необходимости, но ей известна его независимость… Рука, которая так прижимала ее руку к своему сердцу! Теперь и рука и сердце равно пребывают в покое!
Внутренняя сила поддерживала Марию, но душа была жестоко уязвлена… Ей недолго пришлось терпеть то, что поднималось в ней, когда она слушала его слова, которые противоречили его поступкам, или скрывать смятение чувств за необходимой сдержанностью, ведь обыкновенная воспитанность требовала, чтоб он немного спустя перенес свое внимание на других, и прощальный визит, каким было затем провозглашено это посещение, оказался весьма недолог.
Он отбыл…. в последний раз коснулся ее руки, отвесил последний общий поклон, теперь сразу же можно будет вкусить все, что способно дать уединение.
Генри Крофорд отбыл, отбыл из их дому и в ближайшие два часа — из пастората; итак, конец всем надеждам, которые его себялюбивая суетность внушила Марии и Джулии Бертрам.
Джулия могла радоваться, что он отбыл.
Его присутствие уже становилось ей ненавистно; и раз Марии он не достался, никакой иной мести ей уже не надобно.
Она не желала, чтоб к его бегству прибавилось еще и разоблачение.
Генри Крофорд отбыл, теперь сестру можно даже пожалеть.
Фанни возрадовалась от происшедшего куда более чистой радостью.
Она услышала новость за обедом и благословила ее.
Все прочие поминали об этом с сожалением, отдавая дань достоинствам Крофорда каждый в меру своих чувств — от слишком пристрастного, искреннего уважения Эдмунда до безразличия его матери, равнодушно произносящей заученные слова.
Тетушка Норрис наконец задумалась и подивилась, что его влюбленность в Джулию кончилась ничем; и готова была испугаться собственной нерадивости, из-за коей недостаточно способствовала счастливой развязке; но когда столько забот, где ж тут успеешь исполнить все задуманное, даже и при ее расторопности?
Еще через день-другой отбыл и мистер Йейтс.
Вот в чьем отъезде был крайне заинтересован сэр Томас; когда жаждешь остаться наедине со своим семейством, тяготишься присутствием постороннего и получше мистера Йейтса; а он — незначительный и самоуверенный, праздный и расточительный — обременял до крайности.
Сам по себе утомительный, он в качестве друга Тома и поклонника Джулии оказался непереносим.
Сэру Томасу было вовсе безразлично, уедет или останется мистер Крофорд, но, сопровождая мистера Йейтса до дверей, он желал ему всяческого благополучия и доброго пути с искренним удовлетворением.
Мистер Йейтс видел собственными глазами, как пришел конец всем театральным приготовлениям в Мэнсфилде, как было убрано все, что имело касательство к спектаклю; он покинул усадьбу, когда она вновь обрела всю свойственную ей умеренность; и, выпроваживая его, сэр Томас надеялся, что расстается с наихудшей принадлежностью этой затеи, и притом с последней, которая неизбежно напоминала бы о ее недавнем существовании.
Тетушка Норрис ухитрилась убрать с его глаз один предмет, который мог бы его огорчить.
Занавес, шитьем которого она заправляла с таким талантом и успехом, отправился с нею в ее коттедж, где, надо ж так случиться, у ней как раз была надобность в зеленом сукне.
Глава 3
Возвращение сэра Томаса произвело разительную перемену в образе жизни обитателей усадьбы, независимо от «Обетов любви».
Когда он взял бразды правления в свои руки, Мэнсфилд преобразился.
От некоторых членов общества избавились, и многие другие погрустнели, и по сравненью с недавним прошлым дни потянулись однообразные и пасмурные; унылые семейные сборища редко оживлялись.
С обитателями пастората почти не виделись.
Сэр Томас, и всегда избегавший тесной дружбы, в нынешнюю пору был особенно не склонен к каким-либо встречам, за единственным исключением.
Одних только Рашуотов считал он возможным вводить в семейный круг.
Эдмунд не удивлялся, что таковы были чувства отца, и не сожалел ни о чем — только общества Грантов ему недоставало.
— Ведь они вправе рассчитывать на наше внимание, — говорил он Фанни.
— По-моему, они срослись с нами… по-моему, они неотъемлемая часть нашей жизни.
Мне хотелось бы, чтоб отец лучше понимал, как внимательны они были к нашей матери и сестрам, пока он отсутствовал.
Боюсь, как бы они не подумали, что ими пренебрегают.
Но все дело в том, что отец почти их не знает.