Он должен восхищать ее как видный мужчина с достоинством и манерами истинного джентльмена; но оттого, что она знакома с ним так мало, его сдержанность должна ее отталкивать.
Если бы они могли долее побыть в обществе друг друга, они, без сомнения, прониклись бы взаимною симпатией.
Ему бы доставила удовольствие ее живость, а у ней вдоволь прозорливости, чтобы оценить его одаренность.
Хорошо бы им встречаться почаще!
Надеюсь, ей не кажется, будто он испытывает к ней неприязнь.
— Она уж конечно так уверена в расположении всех остальных в вашем семействе, что вряд ли у ней возникнут такие опасения, — с легким вздохом сказала Фанни.
— И желание сэра Томаса быть самое первое время наедине со своей семьей так естественно, что ничего не говорит об его отношении к мисс Крофорд.
Я думаю, немного погодя мы опять будем встречаться, как и прежде, ну, разумеется, насколько позволяет время года.
— Это первый октябрь со времени ее младенчества, который она проводит в деревне.
Танбридж и Челтнем деревней не назовешь; а ноябрь еще угрюмей, и я вижу, что миссис Грант весьма встревожена, как бы с приближением зимы Мэнсфилд не показался сестре слишком унылым.
Фанни многое могла бы сказать, но куда безопасней не говорить ничего и не касаться времяпрепровожденья мисс Крофорд, ее достоинств, ее настроения, ее ощущенья собственной значительности, ее друзей, не то можно случайно обронить замечание, которое покажется невеликодушным.
Доброе мнение о ней мисс Крофорд заслуживает по меньшей мере благодарной снисходительности, и Фанни перевела разговор.
— Завтра, по-моему, дядюшка обедает в Созертоне, и ты и мистер Бертрам тоже.
Дома окажется совсем небольшое общество.
Надеюсь, дядюшка будет по-прежнему благоволить к мистеру Рашуоту.
— Это невозможно, Фанни.
После завтрашнего визита он станет относиться к нему хуже, ведь мы проведем в его обществе добрых пять часов.
Я был бы в ужасе от того, какой скучнейший день нам предстоит, если б не куда большая беда, которая за ним последует, — впечатленье, которое он произведет на сэра Томаса.
Не сможет он долее себя обманывать.
Мне жаль их всех, и я был бы рад, если б мистер Рашуот и Мария никогда не повстречались.
Что касается мистера Рашуота, сэра Томаса, безусловно, ждало разочарование.
Как ни расположен он был к мистеру Рашуоту, как ни почтительно относился к нему мистер Рашуот, это не помешало ему вскорости разглядеть хотя бы часть правды — что тот весьма ничтожный молодой человек, не сведущий ни в делах, ни в книгах, не имеющий, как правило, собственного мнения и, похоже, сам того не сознающий.
Совсем иного зятя ожидал он; и, огорчаясь за Марию, он пытался представить, что же чувствует она сама.
Ему не пришлось долго наблюдать, чтоб заметить, что в лучшем случае она к мистеру Рашуоту равнодушна.
Она обращалась с ним небрежно и холодно.
Не мог он ей нравиться, и не нравился.
Сэр Томас решил поговорить с ней серьезно.
Каким бы выгодным ни был этот союз, как долго и гласно ни были бы они обручены, невозможно ради этого жертвовать ее счастьем.
Она дала свое согласие после слишком недолгого знакомства, а узнав Рашуота лучше, раскаивается.
Благожелательно и серьезно заговорил с дочерью сэр Томас: высказал ей свои опасения, спросил, чего она желает, убеждал быть с ним откровенной и искренней и заверил ее, что он бесстрашно встретит все затруднения, и ежели она несчастлива из-за предстоящих уз, надобно от них немедля отказаться.
Он все возьмет на себя и освободит ее.
Слушая его, Мария на миг заколебалась, но только на миг; едва отец умолк, она тотчас же ему ответила, ответила решительно и не выказывая волнения.
Она поблагодарила его за великую заботу, за отеческую доброту, но он явно ошибается, полагая, что у ней есть хотя бы малейшее желание расстроить помолвку или что у ней изменилось суждение или намерение.
Она самого высокого мнения о мистере Рашуоте и его нраве и нисколько не сомневается, что будет с ним счастлива.
Сэр Томас был удовлетворен; пожалуй, даже чересчур обрадовался тому, что услышал от дочери, и оттого не стал углубляться далее, что при своем здравомыслии, должно быть, посоветовал бы всякому другому.
Это был союз, отказ от которого сильно бы его огорчил, и он рассудил таким образом: Рашуот еще достаточно молод и может измениться к лучшему; в хорошем окружении он должен измениться к лучшему и изменится; и ежели Мария могла сейчас сказать с такой уверенностью, что будет с ним счастлива, причем говорила не пристрастно, не в ослеплении любви, ей следует верить.
Она, вероятно, не очень пылкая по натуре, он и всегда так полагал, но от этого ей вовсе не должно быть хуже, и, ежели она не стремится видеть в муже человека выдающегося и блистательного, все прочее будет в ее пользу.
Благожелательная девушка, которая выходит замуж не по любви, обыкновенно тем сильнее привязана к родительскому дому, и близость Созертона к Мэнсфилду послужит великим соблазном и, по всей вероятности, станет постоянным источником наиприятнейших и невинных удовольствий.
Вот так и в таком роде рассуждал сэр Томас — счастливый тем, что избавлен от всех пагубных неловкостей разрыва — от неизбежных в подобном случае удивления, осуждения, позора, счастливый тем, что состоится брак, который прибавит ему чести и влиятельности; и особливо счастливый тем, что обнаружил в дочери свойства наиболее благоприятные для сей цели.
Мария была удовлетворена беседою не менее сэра Томаса.
В ее теперешнем настроении она радовалась, что заново связала себя с Созертоном и может не опасаться дать Крофорду повод торжествовать, позволив ему определять ее настроение и погубить ее виды на будущее; и удалилась в гордой решимости, с твердым намерением впредь вести себя по отношению к Рашуоту осмотрительней.
Обратись сэр Томас к дочери в первые три-четыре дня после того, как Генри Крофорд уехал из Мэнсфилда, пока чувства ее не успели хоть сколько-нибудь успокоиться и она еще не вовсе отказалась от своих надежд на него и не порешила терпеть его соперника, ее ответ отцу мог бы быть иным; но когда прошло еще три-четыре дня и Крофорд не воротился, не прислал письма, не передал привета, — ничем не показал, что сердце его смягчилось, не оставил надежды, что расставанье послужило к ее выгоде, — она образумилась настолько, что стала искать утешения, какое только способна дать гордость и возможность вознаградить себя за поражение.
Генри Крофорд погубил ее счастье, но не узнать ему о том; не погубить ее доброе имя, ее внешность и ее успех тоже.
Не придется ему воображать, будто из-за него она обрекла себя на затворничество в Мэнсфилде, отказалась от Созертона и Лондона, от независимости и роскоши.
Независимость была ей сейчас надобна, как никогда; в Мэнсфилде ее особенно недоставало.
Все менее и менее склонна она была терпеть ограничения, которые предписывал отец.
Свобода, которую она вкусила во время его отъезда, была сейчас совершенно необходима.
Ей не терпелось вырваться из отцовских и мэнсфилдских пут и найти утешенье для раненой души в богатстве и высоком положении, в суете, в свете.
Она была исполнена решимости и не знала сомнений.
При таких чувствах медлить было бы мучительно, даже медлить из-за необходимых приготовлений, и сам Рашуот едва ли ждал свадьбы с таким нетерпеньем, как Мария.