Могу я рассчитывать на ваше согласие и на то, что вы не станете отговаривать вашего сына от такого арендатора?
Учтиво кивнув, сэр Томас отвечал:
— Это единственное качество, сэр, в каком я не желал бы видеть вас своим постоянным соседом. Но я надеюсь и верю, что Эдмунд сам поселится в своем доме в Торнтон Лейси.
Эдмунд, я не слишком много на себя беру?
Только при этом обращении отца Эдмунд впервые услышал, о чем идет речь, но, поняв вопрос, не растерялся:
— Разумеется, сэр, я непременно там поселюсь, другого у меня и в мыслях не было.
Но хотя я отказываю вам как арендатору, Крофорд, приезжайте ко мне как друг.
Каждую зиму считайте дом наполовину своим, и мы увеличим конюшни по вашему новому проекту, со всеми новшествами вашего проекта, какие придут вам в голову нынешней весною.
— Мы окажемся в проигрыше, — продолжал сэр Томас.
— Его отъезд, хотя и всего за восемь миль, нанесет непоправимый урон нашему семейному кружку, но я был бы глубоко огорчен, если б мой сын мог примириться на меньшем.
Вполне естественно, что вы не задумались об этом всерьез, мистер Крофорд.
У прихода существуют нужды и потребности, которые могут стать известны лишь пастырю, живущему там постоянно, и никакое доверенное лицо не в силах удовлетворить их в той мере, как он сам.
Эдмунд мог бы, так сказать, исполнять свой долг перед Торнтоном, то есть читать молитвы и проповеди, не покидая Мэнсфилд-парк; он мог бы ездить туда верхом по воскресеньям, в дом будто бы обитаемый, и отправлять богослужение, он мог бы быть торнтонским священником каждый седьмой день три-четыре часа, если б это его удовлетворило.
Но не удовлетворит его это.
Он знает, что человеческой натуре недостаточно того урока, который она получит во время воскресной службы, и что, если он не живет среди своих прихожан и постоянным вниманием не проявляет себя их доброжелателем и другом, он делает слишком мало и для них и для себя.
Крофорд кивком выразил свое согласие.
— Повторю снова, — прибавил сэр Томас, — я был бы счастлив видеть мистера Крофорда живущим в любом доме в нашем краю, только не в Торнтон Лейси.
Мистер Крофорд поклонился в знак признательности.
— Сэр Томас, без сомненья, понимает обязанности приходского священника, — сказал Эдмунд.
— Будем надеяться, что его сын сумеет доказать, что и ему они известны.
Как бы ни подействовала в самом деле маленькая речь сэра Томаса на мистера Крофорда, она привела в замешательство двух самых внимательных его слушательниц — мисс Крофорд и Фанни.
Одна из них, до сих пор не знавшая, что Торнтон Лейси так скоро и так бесповоротно станет для Эдмунда домом, опустив глаза, задумалась о том, каково будет не видеть его всякий день; а другая пробудилась от приятных фантазий, которыми до того тешила себя, представляя картину будущего Торнтона, убедительно нарисованную братом, и уже не могла долее закрывать глаза на церковь и священника и видеть лишь достойную, изящную, перестроенную на современный лад усадьбу обеспеченного человека, куда он порою наезжает, — и потому воспылала к сэру Томасу доподлинной неприязнью, почитая его разрушителем сей картины, и страдая всего более оттого, что его характер и поведение обязывали поневоле к сдержанности, да еще оттого, что не могла она позволить себе высмеять все это и тем дать выход своему разочарованию.
Всем ее приятным размышленьям пришел конец.
Раз настал час поучений, пора кончать с картами, и она рада была, что ей вздумалось и удалось переменить место и соседа, чтоб воспрянуть духом.
Самые солидные особы собравшегося нынче общества в беспорядке расположились у камина в предвидении близкого расставанья.
Уильям и Фанни оказались поодаль от всех.
Они только вдвоем остались за опустевшим карточным столом и мирно разговаривали, не думая обо всех прочих, пока кое-кто из прочих не подумал о них.
Первым пододвинул к ним свой стул Генри Крофорд и несколько минут молча наблюдал за ними, а за ним самим тем временем наблюдал сэр Томас, который стоя беседовал с доктором Грантом.
— Сегодня у нас бал, — сказал Уильям.
— Будь я в Портсмуте, я б, наверно, пошел.
— Но ты не жалеешь, что ты не в Портсмуте, Уильям?
— Нет, Фанни, нисколько.
Мне еще хватит и Портсмута и танцев, когда я не смогу быть с тобою.
Да и что за радость идти на бал, ведь у меня скорей всего не будет дамы.
Портсмутские барышни воротят нос ото всех, кто еще не произведен в офицеры.
В их глазах гардемарин ничто.
Он и вправду ничто.
Помнишь барышень Грегори, они стали на редкость хорошенькие, но меня едва замечают, потому что за Люси, видите ли, ухаживает лейтенант.
— Стыд и срам!
Но не огорчайся, Уильям. (А у самой от возмущения на щеках вспыхнул румянец.) Тут нечего огорчаться.
Ведь дело не в тебе, так или иначе в свое время через это прошли все величайшие адмиралы.
Помни об этом, постарайся утвердиться в мысли, что это одна из тягот, какие выпадают на долю каждого моряка, вроде плохой погоды и жизни, полной трудностей и лишений, только с тем преимуществом, что этому придет конец и наступит время, когда ничего такого тебе уже сносить не придется.
Едва ты станешь лейтенантом!.. Только подумай, Уильям, едва ты станешь лейтенантом, тебе и дела не будет до такого вздора.
— Мне уже начинает казаться, Фанни, что я никогда не стану лейтенантом.
Всех, кроме меня, производят в офицеры.
— Уильям, дорогой, не надо так, не падай духом.
Дядюшка ничего не говорит, но он, без сомненья, сделает все, что в его силах, чтоб тебя произвели в офицеры.
Он знает не хуже тебя, как это важно.
Она замолчала, вдруг увидев, что дядюшка куда ближе к ним, чем ей казалось, и каждый счел необходимым перевести разговор на другое.
— А ты любишь танцевать, Фанни?