Я думаю, надеюсь, уверен, это не серьезно, но лучше бы мне этого не слышать.
Она сказала, что никогда не танцевала со священником и впредь тоже не станет.
По мне, так лучше не было бы никакого бала, как раз в канун… я хочу сказать, на этой неделе, в этот самый день… завтра я уезжаю из дому.
Не сразу Фанни удалось заговорить.
— Мне очень жаль, что ты огорчен, — вымолвила она.
— Сегодняшний день должен был всех радовать.
Этого желал дядюшка.
— О да, да! И он и будет радовать.
Все будет хорошо.
Просто я на минуту расстроился.
В сущности, я совсем не думаю, что сегодня бал не ко времени; какое это имеет значенье?
Но Фанни, ты ж понимаешь, что это значит. — Он задержал ее, взявши за руку, и продолжал негромко, серьезно.
— Ты ж видишь, что происходит, и, верно, можешь сама мне объяснить, не хуже, чем я тебе, почему я так расстроен.
Я хочу немного поговорить с тобою.
Ты на редкость хорошо, душевно слушаешь.
Нынче утром меня огорчило ее поведение, и я до сих пор не могу взять себя в руки.
Я знаю, у ней такой же милый, безупречный нрав, как у тебя, но под влияньем ее прежнего окружения в ее разговорах, во мнениях, которые она высказывает, проскальзывает что-то нехорошее.
Она ничего дурного не думает, а говорит дурно, говорит это шутливо, и, хотя понимаю, что она шутит, меня это глубоко ранит.
— Тому виной воспитание, — мягко сказала Фанни.
Эдмунд не мог не согласиться с нею.
— Да, это ее тетя и дядя!
Они отравили прекраснейшую душу!.. Потому что, признаюсь тебе, Фанни, похоже, это не только поведение, похоже, порча задела саму ее душу.
Фанни вообразила, что он взывает к ее здравомыслию, и потому, с минуту подумав, сказала:
— Если ты желаешь только, чтоб я тебя выслушала, кузен, я вся — внимание, но советовать я не вправе.
От меня совета не жди.
Я на это не способна.
— Ты права, Фанни, что не хочешь брать на себя такую обязанность, но не бойся.
Об этом я никогда не стану советоваться. В таких делах не следует искать совета, и, думаю, мало кто его ищет, разве что когда хочет поступить против своей совести.
Мне надобно только поговорить с тобою.
— И еще одно, кузен.
Извини мою смелость, но, разговаривая, будь осторожен.
Не скажи ничего такого, о чем когда-нибудь пожалеешь.
Возможно, настанет время…
При этих словах она вспыхнула.
— Милая моя Фанни! — воскликнул Эдмунд, прижимая ее руку к губам почти с такою же нежностью, как если б то была рука мисс Крофорд. — Ты — сама предусмотрительность!
Но сейчас в этом нет надобности.
Время это никогда не придет.
Не бывать тому времени, которое ты подразумеваешь.
Я начинаю думать, что нет на это никакой надежды, это все менее и менее вероятно. А если б оно и пришло, не будет ничего такого, о чем тебе или мне страшно было бы вспомнить, ибо никогда я не стану стыдиться своих сомнений, и если им придет конец, то лишь благодаря происшедшим в ней переменам, и тогда память о былых ее недостатках только больше ее возвысит.
Ни единой душе на свете я не сказал бы то, что сказал тебе. Но ты всегда знала мое мнение о ней, ты можешь подтвердить, что никогда я не был ослеплен.
Сколько раз мы говорили с тобою о ее мелких заблуждениях!
Ты не должна меня опасаться, Фанни. Я почти отказался от своих серьезных намерений на ее счет. Но что бы на меня ни нашло, надо быть поистине болваном, чтоб подумать о твоей доброте и сочувствии иначе, как с самой искренней благодарностью.
Он сказал довольно, чтоб поколебать опыт восемнадцатилетней девушки.
Сказал довольно, чтоб Фанни почувствовала себя счастливей, чем все последнее время, лицо ее прояснилось, и она ответила:
— Да, кузен, я убеждена, что кто-кто, а ты на это не способен.
Я могу не страшиться слушать, что бы ты мне ни рассказал.
Говори все что хочешь.
Они уже поднялись на второй этаж, и появленье горничной помешало им продолжить беседу.
Для Фанниного душевного спокойствия было самое время кончить разговор, потому что еще минута-другая, и Эдмунд, пожалуй, поведал бы ей обо всех слабостях Мэри Крофорд и о своем унынии.
Но теперь он, уходя, смотрел на нее с благодарною нежностью, а у ней ощущение было поистине драгоценное.