Отсылая Фанни, сэр Томас, возможно, пекся не только о ее здоровье.
Быть может, он подумал, будто Крофорд сидел подле нее уж слишком долго, а возможно, хотел отрекомендовать ее в качестве хорошей жены, показав, как она послушна.
Глава 11
Остался позади бал, а теперь и завтрак; брат с сестрою расцеловались на прощанье, и Уильям уехал.
Крофорд, как и предсказывал, появился минута в минуту, и последняя трапеза была скорой и приятной.
До последней минуты занятая Уильямом, Фанни теперь воротилась в комнату, где они завтракали, с глубокой печалью на сердце, горюя о грустной перемене; и здесь дядюшка по доброте сердечной оставил ее в одиночестве, чтоб она могла поплакать на покое, возможно, думая, что опустевшие стулья двух молодых людей вызовут в ней восторженную нежность и что горчица и кости от холодной свинины, оставшиеся на тарелке Уильяма, и яичная скорлупа на тарелке Крофорда будут равно взывать к ее чувствам.
Как и предполагал дядюшка, Фанни села и заплакала от любви, но от любви сестринской и никакой другой.
Уильям уехал, и ей теперь казалось, что, пока он гостил в Мэнсфилде, она большую часть времени растратила попусту в напрасных треволненьях и себялюбивых заботах, с ним вовсе не связанных.
Таков был нрав Фанни, что стоило ей подумать о тетушке Норрис, предоставленной самой себе в скудном и безрадостном ее домишке, и она неизменно принималась укорять себя в каком-нибудь пустячном недостатке внимания к той, когда они виделись в последний раз; где ж ей было надеяться, что за две недели, которые Уильям провел в Мэнсфилде, она успела сказать и подумать все, на что он был вправе рассчитывать.
Тягостный и печальный то был день.
Вскорости после второго завтрака простился со всеми на неделю и Эдмунд, сел на коня и поскакал в Питерборо, — теперь уехали все.
О вчерашнем бале остались одни воспоминания, которые Фанни не с кем было разделить.
Она разговаривала с тетушкой Бертрам — надо ж ей было хотя с кем-то поговорить о бале, но тетушка так мало заметила из того, что происходило на бале, и так была нелюбопытна, что разговаривать с нею было весьма утомительно.
Леди Бертрам не помнила толком ни кто во что был одет, ни кто где сидел за ужином, помнила единственно свой туалет и свое место.
Не удержала она в голове, что ж это такое она услышала об одной из девиц Мэддокс и что ж это такое леди Прескот заметила в Фанни; не уверена была, то ли полковник Харрисон говорил об Уильяме, то ли о Крофорде, когда сказал, что он самый красивый молодой человек в зале; кто-то что-то ей шепнул, да только она позабыла спросить сэра Томаса, о чем шла речь.
Таковы были самые длинные ее речи и самые отчетливые высказывания; в остальном Фанни только и слышала от нее, что вялые:
«Да… да… очень хорошо… разве ты?.. разве он?..
А я этого не видела… Я не отличила бы одного от другого».
Худо это было.
Не многим лучше досадливых ответов тетушки Норрис, окажись она тут; но она отбыла восвояси, запасшись избыточными желе, дабы попотчевать ими занемогшую служанку, и в здешнем тесном кружке царили мир и доброжелательность, хотя более нечем было похвастать.
Вечер был такой же тягостный, как день.
— Не пойму, что это со мной такое! — сказала леди Бертрам, когда со стола убрали чайные принадлежности.
— Я совсем отупела.
Должно быть, оттого, что вчера засиделись допоздна.
Фанни, придумай что-нибудь, чтоб я не клевала носом.
Вышиванье валится из рук.
Поди-ка принеси карты, а то я вовсе отупела.
Фанни принесла карты и, пока не пришла пора идти спать, играла с тетушкою в крибидж; а поскольку сэр Томас читал про себя, следующие два часа безмолвие прерывалось единственно карточным счетом:
— Теперь получается тридцать один. Четыре на руках и восемь в казне.
— Вам сдавать, тетушка. Хотите, я сдам за вас?
Фанни снова и снова думала о том, как все переменилось за последние сутки в этой комнате и во всей этой части дома.
Вчера вечером гостиную переполняли надежды и улыбки, суета и движение, шум и блеск, и не только гостиную, но весь дом.
Теперь же повсюду лишь вялость и безлюдье.
Хороший ночной сон подбодрил Фанни.
Назавтра она уже думала об Уильяме повеселее, а так как утром ей представился случай очень мило поболтать с миссис Грант и мисс Крофорд о вечере четверга, и не обошлось в их разговоре без преувеличений, на какие способно воображение, без смеха и шуток, что непременно следует за прошедшим балом, то Фанни уже не так трудно было обрести свое обычное настроение и освоиться с затишьем этой мирной недели.
Да, никогда еще на памяти Фанни в Мэнсфилде не бывало так малолюдно; уехал и тот, от кого исходило ощущение уюта и бодрости при всякой трапезе и всякий раз, когда семья собиралась вместе.
Но к этому надобно притерпеться.
Скоро он уедет совсем; и Фанни благодарила судьбу, что может сидеть в одной комнате с дядюшкой, слышать его голос, прислушиваться к его вопросам и даже отвечать на них без прежней мучительной стеснительности.
— Нам недостает обоих наших молодых людей, — говорил сэр Томас в первый и во второй день, когда они собирались после обеда сильно поредевшим кружком; и, заметив в первый день слезы на глазах Фанни, ничего более не добавил, лишь предложил выпить за здоровье отсутствующих; но на другой день пошел несколько дальше.
Благосклонно отозвался об Уильяме и выразил надежду на его продвижение по службе.
— И есть основания полагать, что теперь он станет навещать нас не так уж редко.
Что же до Эдмунда, нам надо привыкнуть обходиться без него, — прибавил сэр Томас.
— Эта зима будет его последней в нашем домашнем кругу.
— Да, — сказала леди Бертрам. — Но я предпочла бы, чтоб он не уезжал.
Наверно, все они рано или поздно уезжают.
А я бы предпочла, чтоб они оставались дома.
Это относилось главным образом к Джулии, которая как раз попросила разрешения вместе с Марией ехать в Лондон, поскольку сэр Томас счел полезным для обеих дочерей дать такое разрешение; леди Бертрам, хоть она при своем добродушии и не стала этому мешать, сетовала теперь на то, что, вместо того чтоб воротиться со дня на день, Джулия еще задержится.
Движимый прежде всего здравым смыслом, сэр Томас постарался примирить жену с этой переменою.
Он ссылался на все чувства, какие надлежит испытывать в этом случае заботливой родительнице, и ей было приписано все, что должна испытывать любящая мать, которая печется об удовольствии своих детей.
Выслушав сэра Томаса, леди Бертрам согласно сказала «да» и. минут пятнадцать молча поразмыслив, вдруг заявила: