— Теперь ему там больше понравилось.
Он сам очень, очень привлекательный молодой человек, и я даже несколько огорчена, что до отъезда в Лондон больше его не увижу, а теперь в этом уже нет сомнений.
Я жду Генри со дня на день, и, как только он воротится, меня уже ничто не будет задерживать в Мэнсфилде.
Признаться, я была бы рада еще раз увидеть Эдмунда.
Но вы непременно ему передадите мой привет.
Да… именно привет.
Вам не кажется, мисс Прайс, что какого-то слова в нашем языке недостает — между приветом и… сердечным приветом, — которое подошло бы для нашего дружеского знакомства?
Знакомства, что продолжалось столько месяцев!
Но, возможно, привета в таком случае довольно.
Длинное он прислал письмо?
Подробно ли написал, как проводит время?
Его привлекли там рождественские развлечения?
— Я слышала не все письмо, оно написано дядюшке… но, по-моему, оно совсем короткое, там всего-навсего несколько строк.
Я только и слышала, что его друг настаивал, чтоб он пожил там подолее, он согласился.
Еще два-три дня или еще несколько дней, я не совсем уверена.
— Вот как, он писал к отцу… А я думала, к леди Бертрам или к вам.
Но если к отцу, не удивительно, что он был краток.
Кто станет писать к сэру Томасу о том о сем?
Если б он написал к вам, он сообщил бы более подробностей.
О балах и увеселительных прогулках.
Описал бы вам всех и все.
Сколько у мистера Оуэна сестер?
— Взрослых три.
— Они музыкальны?
— Не могу сказать.
Я ничего такого не слыхала.
— Понимаете, женщина, которая сама играет, когда спрашивает о другой женщине, этим интересуется прежде всего, — сказала мисс Крофорд, стараясь казаться веселой и беззаботной.
Но глупо задавать вопросы о молодых девицах… о любых трех сестрах, только что вышедших из детства. И так ясно, каковы они — все получили прекрасное воспитание, все милы, а одна даже очень недурна.
В каждой семье есть красавица. Так водится.
Две играют на фортепиано, одна — на арфе, и все поют… или пели бы, если б их учили… или оттого, что их не учили, поют еще лучше… словом, что-нибудь в этом роде.
— Я ничего не знаю про сестер Оуэн, — спокойно сказала Фанни.
— Ничего не знаете и, как говорится, вам нет до них дела.
В жизни не слыхала, чтоб тон так ясно выражал равнодушие.
И вправду, какое может быть дело до людей, которых никогда не видел?
Что ж, когда ваш кузен воротится, он застанет в Мэнсфилде тишь и гладь — вся шумная публика уже разъедется: ваш брат, и мой, и я сама.
Сейчас, когда день отъезда так близок, мне жаль расставаться с миссис Грант.
И ей жаль, что я уезжаю.
Фанни почувствовала, что обязана заговорить:
— Можете не сомневаться, мисс Крофорд, по вас многие будут скучать, — сказала она.
— По вас будут очень скучать.
Мисс Крофорд обратила на нее свой взор, словно желая услышать и увидеть еще что-то, а потом сказала, смеясь:
— О да, будут скучать, как скучают по всякому шумному злу, когда его убирают с глаз долой, — то есть сразу ощущается огромная разница.
Но я не напрашиваюсь на комплименты.
Если по мне и вправду заскучают, это будет видно.
Кому захочется меня увидеть, те сумеют меня отыскать.
Я ведь не уеду невесть куда, в края далекие и недосягаемые.
Теперь Фанни не могла заставить себя заговорить, и мисс Крофорд была разочарована: ей так хотелось услышать лестные уверения в своей неотразимости от той, кому, как ей казалось, это должно быть известно; и настроение ее опять омрачилось.
— Да, сестры Оуэн, — сказала она несколько времени спустя. — Представьте, что одна из них поселилась бы в Торнтон Лейси, как бы вам это понравилось?
Случались вещи и неожиданней.
А уж эти сестрицы, я думаю, только того и добиваются.