Безмерно довольный, что она уходит, Генри поклонился, проводил ее взглядом и, не теряя ни минуты, тотчас же оборотился к Фанни, достал из кармана какие-то письма и весьма оживленно заговорил:
— Должен признаться, я бесконечно обязан тому, кто дал мне случай увидеть вас наедине. Вы и не представляете, как мне этого хотелось.
Зная ваши чувства к брату, я не вынес бы, если б вам пришлось разделить с кем-либо из домочадцев первую радость от известия, которое я принес.
Он произведен.
Ваш брат — лейтенант.
Я бесконечно счастлив поздравить вас с производством вашего брата в офицеры.
Вот письма, из которых это явствует, они только что прибыли.
Вы, наверно, хотите их посмотреть.
Фанни не в силах была вымолвить ни слова, но он и не ждал от нее слов.
Ему довольно было видеть ее глаза, краску в лице, видеть, как сменялись ее чувства — сомнение, смущенье и, наконец, ликованье.
Он протянул ей письма, и она их взяла.
Первое было от адмирала — в нескольких словах он сообщал племяннику, что дело, о котором он хлопотал, — производство молодого Прайса — закончилось успешно; и в конверт были вложены еще два письма — одно от секретаря военно-морского министра (первого лорда Адмиралтейства) другу адмирала, которого он уполномочил позаботиться об этом деле, второе — от этого друга ему самому; из этого письма следовало, что его светлость был счастлив иметь попечение о рекомендации сэра Чарлза, что сэр Чарлз был в восторге от представившегося ему случая доказать адмиралу Крофорду свое глубочайшее уважение и что присвоение мистеру Уильяму Прайсу звания второго лейтенанта на его величества шлюпе «Дрозд» наполнило радостию широкий круг весьма замечательных лиц.
Фанни дрожащей рукой держала письма, взор ее перебегал с одного на другое, и сердце переполнилось волнением, а меж тем Крофорд все говорил и говорил с непритворным пылом, спеша выразить, как близко к сердцу принимает он это событие.
— Как бы ни была велика моя собственная радость, умолчу о ней, ибо думаю лишь о вашей радости.
В сравненье с вами кто вправе ликовать?
Я чуть ли не упрекал себя, узнав прежде вас то, что вам должно бы стать известно ранее всех на свете.
Однако ж я не потерял ни минуты.
Почта нынче утром запоздала, но уж я-то потом не мешкал ни минуты.
Не стану и пытаться описывать, как нетерпеливо, как страстно, как отчаянно желал я скорейшего разрешения этого дела, как был горько уязвлен, как жестоко разочарован, что оно не доведено было до конца, пока я оставался в Лондоне!
Со дня на день откладывал я свой отъезд в надежде на скорое его окончание, ибо ничто, кроме такого дорогого моему сердцу предмета, не могло бы и вполовину долее задержать меня вдали от Мэнсфилда.
Но хотя мой дядюшка отнесся к моему желанию со всей сердечностью, какой я от него ждал, и немедля сделал все от него зависящее, один его друг был в отсутствии, а другой чрезвычайно занят, отчего возникли сложности, разрешения которых я уже не смог долее ждать, и, зная, в каких надежных руках я все оставляю, я в понедельник уехал, в надежде, что самой ближайшей почтою получу вот эти письма.
Мой дядюшка, самый лучший человек в целом свете, увидев вашего брата, как я и думал, сделал все от него зависящее.
Он в восторге от вашего брата.
Вчера я не позволил себе рассказать, в какой восторг он пришел, не позволил себе повторить и половины похвал адмирала в его адрес.
Я отложил это до тех пор, пока не получу подтверждения, как получил нынче, что то были похвалы истинного друга.
Вот теперь можно сказать, что я и сам не мог бы ждать от адмирала большего интереса, а с ним более горячего желания помочь, более высокой похвалы, чем та, что от души выразил мой дядюшка после того, как они вместе провели вечер.
— Так, выходит, все это плод ваших стараний? — воскликнула Фанни.
— Боже милосердный! Как вы добры, как добры!
Вы и вправду… это благодаря вашему желанию… прошу прощенья, нo я в растерянности.
Неужто адмирал просил за Уильяма?.. как это было?.. я ошеломлена.
Генри был неописуемо счастлив, что может все растолковать, и принялся рассказывать, как все началось, и подробнейше объяснять, каково в этом его собственное участие.
Последняя его поездка в Лондон имела единственной целью ввести брата Фанни в дом на Хилл-стрит и уговорить адмирала, чтоб он всем своим влиянием поспособствовал продвижению Уильяма по службе.
Это и было его дело в Лондоне.
О своем намерении он не сказал ни единой душе, не заикнулся о том даже Мэри; пока не был уверен в исходе, он не хотел ни с кем делиться своими чувствами, но таково было его дело в Лондоне; и с таким жаром он говорил о своих стараниях, столько страсти было в каждом слове, так изобиловала его речь выражениями вроде глубочайшей заинтересованности, двояких мотивов, невозможности сказать все, что ему хотелось бы, что, будь Фанни в состоянии внимать ему, она несомненно поняла бы, к чему он клонит; но сердце ее так было переполнено, она так еще была удивлена, что слушала вполуха даже то, что он говорил ей об Уильяме, и, когда он замолчал, только и промолвила:
«Как вы добры! Как необыкновенно добры!
Ах, мистер Крофорд, мы вам бесконечно обязаны.
Милый, милый мой Уильям!», потом вскочила и поспешно направилась к двери, восклицая:
«Пойду к дядюшке.
Дядюшка должен узнать об этом как можно скорее!»
Но этого Крофорд допустить не мог.
Случай был слишком хорош, и чувства его слишком нетерпеливы.
Он сразу же ее остановил.
Она не должна уходить, должна подарить ему еще пять минут! И он взял ее за руку и повел обратно на место, и только в середине его дальнейшего объяснения Фанни заподозрила, чего ради он ее задержал.
Однако ж когда она окончательно поняла это и увидела, что от нее ждут, чтоб она поверила, будто вызвала в нем чувства, коих сердце его никогда прежде не знало, и что все, сделанное им для Уильяма, должно служить доказательством его безмерной, не имеющей себе равных преданности ей, она до крайности огорчилась и несколько времени не могла вымолвить ни слова.
Она сочла все это вздором, пустой болтовней и волокитством, рассчитанным лишь на то, чтоб ввести ее в заблуждение; она только и почувствовала, что он ведет себя с нею непорядочно, недостойно, чего она вовсе не заслужила; но это очень на него похоже, вполне согласно с тем, что она уже видела; однако она не позволит себе и наполовину выказать свое неудовольствие, ведь она теперь стольким ему обязана, и нельзя ей о том не помнить, хоть ему и недостало деликатности.
Пока сердце ее трепещет благодарностью и радостью за Уильяма, не может она слишком возмущаться из-за того, что ранит лишь ее самое; и после того, как она дважды отняла у Крофорда свою руку и дважды тщетно пыталась отворотиться от него, она поднялась и в сильном волнении только и сказала:
— Прошу вас, мистер Крофорд, не надо.
Пожалуйста, не надо.
Подобный разговор мне очень неприятен.
Я уйду.