Казалось, она решила ничем другим не интересоваться.
Но у ней был слишком хороший вкус.
Она не выдержала и пяти минут, поневоле начала слушать; Крофорд читал превосходно, и она поистине наслаждалась хорошим чтением.
К хорошему чтению она, однако ж, была приучена давно; прекрасно читал дядюшка, кузины и кузены, в особенности Эдмунд; но чтение Крофорда отличалось поразительным разнообразием, ничего подобного ей еще слушать не доводилось.
Король, королева, Бэкингем, Уолси, Кромвель{13} — он читал за всех по очереди; со счастливым уменьем, со счастливою силою догадки он всякий раз ухитрялся напасть на самую лучшую сцену либо на самый лучший монолог любого из них; и что бы ни следовало выразить — достоинство или гордыню, нежность или угрызения совести, — все удавалось ему превосходно.
Он читал как истинный артист.
Его игра в их театре впервые показала Фанни, какое наслаждение может доставить пьеса, и сейчас чтение оживило в памяти тогдашнюю его игру; пожалуй, даже принесло еще большее наслаждение, оттого что было неожиданно и не вызывало неприятного чувства, какое она испытывала, видя его на сцене с мисс Бертрам.
Эдмунд замечал, что Фанни слушает и все больше обращается в слух, и ему забавно и приятно было видеть, как все медленнее движется у ней в руках иголка, которая поначалу, казалось, поглощала все ее внимание; как выпала она у ней из рук, а Фанни не шелохнулась, и, наконец, как глаза, которые весь день так старательно избегали Крофорда, устремлялись на него, устремлялись подолгу, но наконец притянули его ответный взгляд, и тогда книга была закрыта, а чары разрушены.
Фанни тотчас опять ушла в себя, залилась румянцем и с величайшим усердием принялась за вышиванье; он этого было довольно, чтобы вселить в Эдмунда радость за друга, и, когда он сердечно того благодарил, он горячо надеялся, что выражает и тайные чувства Фанни.
— Должно быть, это ваша любимая пьеса, — сказал он. — Вы так читали, словно хорошо ее знаете.
— С этого часу она, без сомненья, станет моей любимой, — отвечал Крофорд. — Но не думаю, чтоб я держал в руках том Шекспира с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать.
Я однажды видел на сцене «Генриха восьмого»… или слышал об этом от кого-то… сейчас уже не уверен.
Но мы ведь сами не знаем, как знакомимся с Шекспиром.
Для англичанина он — неотъемлемая часть души.
Его мысли, его красоты растворены в самом нашем воздухе, и мы повсюду соприкасаемся с ними, бессознательно их впитываем.
Всякий человек, если он не совсем глуп, открыв Шекспирову пьесу на любой странице, тотчас проникнется ее мыслью.
— Все мы, без сомненья, в какой-то мере знакомы с Шекспиром с малых лет, — сказал Эдмунд.
— Прославленные места из его творений приводятся всеми авторами чуть не в каждой второй книге, какую мы открываем, и все мы говорим его словами, повторяем его сравненья, пользуемся его описаньями; но это совсем несхоже с тем, как донесли его суть вы.
Знать из него отрывки и обрывки — это вполне обычно; знать его достаточно глубоко, пожалуй, не так уж необычно; но хорошо читать его вслух — это редкий талант.
— Я весьма польщен, сэр, — отвечал Крофорд и поклонился с насмешливой серьезностью.
Оба они бросили взгляд на Фанни, желая увидеть, нельзя ли и ее вызвать на похвалу, однако оба почувствовали, что ждать этого напрасно.
Ее похвала заключалась в том внимании, с каким она слушала, этим и следует удовольствоваться.
А вот леди Бертрам выразила свое восхищенье, и притом не скупясь:
— Я будто в театре побывала, — сказала она.
— Жаль, сэра Томаса тут не было.
Крофорд был чрезвычайно доволен.
Если леди Бертрам, вовсе несведущая и ко всему равнодушная, могла это почувствовать, что ж тогда должна была почувствовать ее племянница, такая чуткая и просвещенная, — мысль эта возвышала его в собственных глазах.
— У вас, без сомненья, замечательные актерские способности, мистер Крофорд, — изрекла ее светлость несколько погодя. — И вот что я вам скажу, я думаю, вы рано или поздно заведете театр у себя дома в Норфолке.
Я хочу сказать, когда там осядете.
Непременно заведете.
Я думаю, вы устроите театр у себя в доме в Норфолке.
— Вы думаете, сударыня? — живо отозвался он.
— Нет, нет, никогда, ни в коем случае.
Ваша светлость глубоко ошибается.
Никакого театра в Эверингеме не будет!
О нет!
— И он посмотрел на Фанни с выразительной улыбкою, которая явно означала:
«Эта особа ни за что не позволит завести в Эверингеме театр».
Эдмунд все это видел и видел, как решительно Фанни не желала понимать намек, она молчала, несомненно опасаясь уже самим голосом выдать всю меру своего возмущенья; а такое мгновенное осознание смысла Крофордовой улыбки, такое понимание намека скорее можно счесть благоприятным знаком, чем неблагоприятным.
Разговор о чтении вслух все еще продолжался.
Говорили только оба молодых человека; стоя у камина, они беседовали о широко распространенном пренебреженье этим искусством, о полнейшем невнимании к нему во всякого рода школах для мальчиков, и потому естественно, а иной раз уже даже и неестественно, до какой степени мужчины, разумные и знающие мужчины оказываются неумелыми и неловкими, когда им приходится читать вслух; и Эдмунду и Крофорду доводилось видеть это, видеть ошибки и промахи, вызванные причинами второстепенными: неумением владеть голосом, передать смену настроений, выразительность, неумением предвидеть и оценить, и всему виной первая причина — невнимание к этому искусству и отсутствие привычки к нему с ранних лет, и Фанни опять слушала с увлечением.
— Даже в моей профессии и то сколь мало занимались искусством чтения! — с улыбкой сказал Эдмунд, — отчетливостью речи, ясным произношением.
Однако ж я говорю скорее о прошлом, а не о сегодняшнем дне.
Нынче повсюду господствует дух усовершенствования. Но когда слушаешь тех, кто был посвящен в сан двадцать, тридцать, сорок лет назад, понимаешь, что почти все они полагают, будто чтение это одно, а проповедь совсем другое.
Нынче уже не так.
Теперь об этом судят верней.
Теперь понимают, что доходчивость самых важных истин зависит от того, насколько ясно и горячо они провозглашаются, и, кроме того, сейчас распространен более научный подход, больший вкус, большая требовательность к знанию, в каждой общине больше прихожан, которым кое-что на сей предмет известно и которые уже могут о нем судить и иметь собственное мнение.
С тех пор, как Эдмунд принял сан, он уже однажды служил в церкви, и, узнав о том, Крофорд забросал его вопросами касательно его ощущений и успеха проповеди; вопросы эти заданы были хотя и с живою дружеской заинтересованностью и пристрастием, но без того налета добродушного подшучиванья или неуместной веселости, какая, без сомненья, была бы оскорбительна для Фанни, — и Эдмунд отвечал с истинным удовольствием; а когда Крофорд поинтересовался, как, по его мнению, следует читать иные места службы, и высказал на этот счет собственное мнение, свидетельствующее, что он уже думал об этом прежде, Эдмунд слушал его со все большим удовольствием.
Он понимал, что это и есть путь к сердцу Фанни.
Ее не завоюешь добродушием в придачу ко всевозможным любезностям да остроумию или, уж во всяком случае, не скоро завоюешь без помощи понимания, чуткости и серьезного отношения к предметам серьезным.