— В нашей литургии есть красота, которую не погубить даже скверным небрежным чтением, — заметил Крофорд. — Но есть в ней и много лишнего, и повторения, и, чтоб это не бросалось в глаза, ее следует читать особенно хорошо.
Для меня это, во всяком случае, так, ибо, должен признаться, я не всегда достаточно внимателен (тут он бросил взгляд на Фанни) и в девятнадцати случаях из двадцати думаю о том, как следовало бы читать эту молитву, и жажду прочесть ее сам.
Вы что-то сказали? — Он быстро подошел к Фанни, и, когда заговорил с нею, голос его смягчился; а, услышав «нет», он прибавил:
— Неужто не сказали?
А я видел, губы у вас шевелились.
И вообразил, будто вы собираетесь сказать, что мне следует быть внимательней и не позволять своим мыслям отвлекаться в сторону.
Вы и вправду не собираетесь мне это сказать?
— Нет, конечно, вы слишком хорошо знаете свой долг… я даже и предположить не могу…
Фанни не договорила, смутилась, не могла более вымолвить ни слова, а Крофорд ждал, надеялся на продолжение.
Через несколько минут он, однако, вернулся на прежнее место и вновь заговорил так, словно и не прерывал сам себя для этой нежной беседы.
— Хорошо произнесенная проповедь еще большая редкость, чем хорошо прочитанная молитва.
Достойная проповедь сама по себе не редкость.
Хорошо сказать трудней, чем хорошо сочинить: правилам и умению сочинять учат чаще.
Искусно сочиненная и искусно прочитанная проповедь — ни с чем не сравнимое наслажденье.
Такую проповедь я слушаю с величайшим восторгом и уважением и чуть ли не готов тотчас принять сан и проповедовать.
Что-то есть в красноречии проповедника, если это истинное красноречие, что заслуживает высочайшей похвалы и чести.
Проповедник, который способен задеть за душу слушателей самых разных и повлиять на них, говоря о предметах ограниченных и давно приевшихся в устах заурядных проповедников; который способен сказать что-то новое либо поразительное, что может возбудить интерес, не оскорбляя при этом общепринятые вкусы и не насилуя чувства слушателей, — такой человек и его миссия достойны всяческих почестей.
Я и сам хотел бы быть таким.
Эдмунд рассмеялся.
— Поверьте, хотел бы.
Всякий раз, как мне доводилось слушать выдающуюся проповедь, я чуть ли не завидовал.
Но, правда, мне нужна лондонская публика.
Я мог бы читать проповедь только образованной пастве, такой, которая в состоянии оценить мое искусство.
И потом, мне навряд ли будет приятно читать проповеди часто. Пожалуй, изредка, раза два за весну, после того как пять-шесть воскресений меня будут с нетерпением ждать, но только не постоянно, постоянно — это не по мне.
Тут Фанни, которая не могла не прислушиваться, невольно покачала головой, и Крофорд мигом вновь очутился подле нее, умоляя сказать, что она этим подразумевала; а так как Эдмунд, сидящий рядом с нею, понял, что Крофорд будет настойчиво донимать ее и взглядами и речами вполголоса, он поворотился к ним спиною, вжался как можно глубже в угол и раскрыл газету, от души желая, чтоб, вынужденная в конце концов объяснить, отчего она покачала головою, милая малютка Фанни своим объяснением удовлетворила пылкого влюбленного; и старательно отгородясь от их речей, Эдмунд тихонько читал вслух всевозможные объявления —
«Весьма соблазнительное имение в Южном Уэльсе»,
«Родителям и опекунам»,
«Превосходный объезженный гунтер».
Меж тем Фанни, досадуя на себя, что не сумела остаться столь же неподвижной, как и молчаливой, и до глубины души огорченная поведением Эдмунда, пыталась в меру своей застенчивости и кротости избежать взглядов и расспросов Крофорда, который упорно добивался своего.
— Отчего вы покачали головой? — спрашивал он.
— Что вы хотели этим выразить?
Боюсь, это означало неодобренье.
Но чего же?
Чем я вызвал ваше неудовольствие?
Мои слова показались вам неуместны?.. легковесны, непочтительны?
Если так, прошу вас, скажите мне.
Прошу вас, если я не прав, скажите мне.
Я хочу, чтоб вы наставили меня на путь истинный.
Ну, пожалуйста, пожалуйста, я вас умоляю, отложите хоть на минутку ваше рукоделье.
О чем вы думали, когда покачали головой?
Тщетно она взывала к нему:
— Прошу вас, сэр, не надо… прошу вас, мистер Крофорд, — дважды повторила Фанни, тщетно пытаясь уклониться.
Но все так же напористо, хотя и негромко, все в том же близком соседстве, он опять и опять повторял те же вопросы.
А ею сильней и сильней овладевало волнение и недовольство.
— Как можно, сэр?
Вы, право, удивляете меня… Как же так можно? Я просто поражена…
— Я вас удивляю?
Вы поражены?
Что ж вам непонятно в этой моей просьбе?
Я готов тотчас же вам объяснить, чем вызваны мои неотступные просьбы, мой интерес ко всему, что вы выражаете и делаете, мое теперешнее нетерпеливое любопытство.