Вам не придется долго поражаться.
Фанни не удержалась от еле заметной улыбки, но не вымолвила ни слова.
— Вы покачали головой, когда я сказал, что не хотел бы исполнять обязанности священника постоянно.
Да, при этом самом слове «постоянно», я не боюсь его повторить.
Я готов произнести его по буквам, прочесть его, написать.
Не вижу в нем ничего, что вызывало бы тревогу.
А вы видите?
— Пожалуй, сэр, — сказала Фанни, не в силах долее отмалчиваться. — Пожалуй, сэр. Я пожалела, что вы не всегда понимаете себя так хорошо, как в ту минуту, когда это говорили.
В восторге оттого, что наконец заставил ее заговорить, Крофорд преисполнился решимости не дать разговору иссякнуть; и бедняжка Фанни, которая надеялась, что такой жестокий упрек заставит его замолчать, с грустью убедилась, что ошиблась и что любопытство его теперь направлено лишь на другой предмет и один набор слов уступил место другому.
Ему непременно требовались от нее какие-то объяснения.
Как не воспользоваться таким удобным случаем.
С тех самых пор, как он виделся с нею в кабинете ее дядюшки, не было у него такого случая и до отъезда из Мэнсфилда, верно, уже и не будет.
Леди Бертрам, сидящую по другую сторону стола, можно не принимать в расчет, она скорее всего, по обыкновению, дремлет, а Эдмунд все еще поглощен объявлениями.
— Что ж, — сказал Крофорд после множества стремительных вопросов и неохотных ответов, — теперь я счастливей прежнего, потому что яснее понимаю ваше обо мне сужденье.
Вы полагаете, что я непостоянен, легко поддаюсь минутной прихоти, соблазну, легко забываю.
При таком мнении не удивительно, что… Но мы еще посмотрим.
Нет, не словами постараюсь я убедить вас, что вы несправедливы ко мне, я не стану вам говорить, что привязанности мои прочны.
Мое поведение само скажет за меня, разлука, расстоянье, время скажут за меня.
Они докажут вам, что если кто и заслуживает вас, так это я.
Конечно же, вы несравненно благороднее меня душою, это я знаю.
У вас есть достоинства, какие, как мне прежде казалось, в такой степени ни в ком не встретишь.
В вас есть что-то ангельское, сверх того — не просто сверх того, что видишь, ибо ничего подобного увидеть нельзя — но сверх того, что можно было бы вообразить.
И все-таки меня это не пугает.
Вас можно добиться, вовсе не сравнявшись с вами достоинствами.
Об этом нечего и мечтать.
Лишь тот, кто видит ваши достоинства, и сильней, чем кто-либо другой, их боготворит, и преданнее всех вас любит, лишь тот и может надеяться на взаимность.
На этом и покоится моя уверенность.
По этому праву я заслуживаю вас и заслужу. Я слишком хорошо вас знаю и потому питаю самые горячие надежды, пусть только вы убедитесь, что привязанность моя такова, как я говорю.
Да, милая, прелестнейшая Фанни… Нет (спохватился он, увидев, с каким неудовольствием она отшатнулась от него)… прошу прощенья.
Наверное, я еще не вправе… Но каким же еще именем мне вас называть?
По-вашему, в мыслях моих я называю вас как-нибудь иначе?
Нет, весь день напролет я думаю о
«Фанни», о «Фанни» грежу всю ночь.
В этом имени воплотилась такая прелесть, что оно одно заключает в себе ваш образ.
Фанни с трудом усидела на месте, она уже готова была встать и уйти, хотя представляла, как открыто он этому воспротивится, но тут с облегченьем услышала приближающиеся шаги, которых давно ждала и не понимала, отчего они так непостижимо задержались.
Торжественная процессия во главе с Бэдли внесла чайный поднос, чайник, сладкие пироги и освободила Фанни, и телом и душой, от мучительного плена.
Крофорд вынужден был отойти.
Наконец-то она свободна, при деле, защищена от него хлопотами у чайного стола.
Эдмунд не без удовольствия вновь стал одним из тех, кто мог и говорить и слушать.
И хотя беседа Крофорда с Фанни показалась ему поистине долгой, и хотя, глянув на Фанни, он только и увидел досадливый румянец, он хотел надеяться, что столь долгий разговор не мог не принести хоть какую-то пользу тому, кто его начал.
Глава 4
Эдмунд решил, что лишь от Фанни будет зависеть, станут они говорить об ее отношениях с Крофордом или нет, и, если она не заговорит первая, он ни за что этого не коснется; но прошло дня два взаимной сдержанности, и отец вынудил его переменить решение и попытаться употребить свое влияние на Фанни в пользу своего друга.
День отъезда Крофорда, очень близкий день, был уже назначен, и сэр Томас рассудил, что до того, как молодой человек покинет Мэнсфилд, неплохо бы сделать еще одну попытку в его пользу, укрепить его надежды, чтоб ему было легче сдержать все свои обеты и клятвы в неизменности своего чувства.
Сэр Томас был сердечно заинтересован, чтобы в этом мистер Крофорд оказался на высоте.
Он желал, чтобы тот являл собою образец постоянства, и почитал, что всего верней для этого не испытывать его слишком долго.
Эдмунд охотно уступил уговорам отца вмешаться: он желал знать, каковы чувства Фанни.
Прежде, когда у ней возникали какие-нибудь сомнения, она всегда советовалась с ним, и при его глубокой привязанности к ней ему трудно было мириться с тем, что сейчас она отказывала ему в доверии; он надеялся быть ей полезен, конечно же, он будет ей полезен, кому еще откроет она свое сердце?
Если у ней нет надобности в совете, ей, должно быть, надобна поддержка, которую дает беседа с другом.
Фанни, отдалившаяся от него, молчаливая, замкнувшаяся в себе, — это так неестественно; он должен пробиться к ней, и сделать это тем легче, что она, конечно же, сама этого хочет.
— Я поговорю с нею, сэр. Воспользуюсь первым же случаем, когда смогу поговорить наедине. — Таков был ответ Эдмунда после всех этих мыслей; а когда сэр Томас сказал, что Фанни как раз прогуливается одна в аллее, он тотчас же к ней присоединился.