Прошло уже с полчаса после наступления вечерних сумерек, но она не зажигала свечей: когда Фарфрэ не было дома, она обычно ждала его при свете камина, а если было не очень холодно, слегка приоткрывала окно, чтобы как можно раньше услышать стук колес его экипажа.
Она сидела, откинувшись на спинку кресла, в таком жизнерадостном настроении, какого у нее еще ни разу не было со дня свадьбы.
Сегодня все прошло необыкновенно удачно, а беспокойство, вызванное наглой выходкой Хенчарда, исчезло так же, как исчез сам Хенчард после резкого отпора, полученного от ее мужа.
Документальные доказательства ее нелепой страсти к Хенчарду и последствий этой страсти были уничтожены, и Люсетта решила, что теперь ей действительно больше нечего бояться.
Ее размышления на эти и другие темы были прерваны отдаленным шумом, нараставшим с каждой минутой.
Шум не очень удивил ее, так как всю вторую половину дня, с того времени как проехал королевский кортеж, большинство горожан развлекалось.
Но вскоре ее внимание привлек голос служанки из соседнего дома: девушка высунулась из окна второго этажа и переговаривалась через улицу с другой служанкой, расположившейся еще выше.
– Куда они сейчас пошли? – с любопытством спросила первая.
– Пока не могу сказать точно, – ответила вторая. – Ничего не видно… труба пивоварни загораживает.
Ага… теперь вижу… Ну и дела, ну и дела!
– А что такое, что? – спросила первая, снова загораясь любопытством.
– Все-таки пошли по Зерновой улице!
Сидят спиной друг к другу!
– Как?.. Их двое?.. Две фигуры?
– Да.
Две куклы на осле, спина к спине и друг с другом за локти связаны.
Она лицом к голове сидит, а он лицом к хвосту.
– Это что ж, какого-нибудь известного человека изобразили?
– Не знаю… возможно.
На мужчине синий сюртук и казимировые гетры; у него черные бакенбарды и красное лицо.
Чучело набито чем-то и в маске.
Шум стал усиливаться, потом немного затих.
– Эх… а мне так и не удастся посмотреть! – с досадой воскликнула первая служанка.
– Свернули в переулок… вот и все, – сказала та, что занимала выгодную позицию на чердаке. – Ага, теперь мне их хорошо видно сзади!
– А женщина на кого похожа?
Опиши, какая она из себя, и я тебе сейчас же скажу, не та ли это, про кого я думаю.
– Да… как сказать… одета она точь-в-точь, как наша была одета в тот вечер, помнишь, когда актеры давали представление в городской ратуше и она сидела в первом ряду.
Люсетта вскочила, и почти в тот же миг дверь в гостиную быстро и бесшумно открылась.
Свет камина упал на Элизабет-Джейн.
– Вот зашла навестить вас, – проговорила она, еле переводя дух. – Простите… не постучалась!
Я заметила, что ставни и окно у вас не закрыты…
Не дожидаясь ответа, Элизабет-Джейн быстро подошла к окну и прикрыла одну створку ставней, Люсетта подбежала к ней.
– Оставьте… тсс! – властно проговорила она глухим голосом и, схватив Элизабет-Джейн за руку, подняла палец.
Они говорили так тихо, что не упустили ни одного слова из разговора служанок.
– Шея у нее открыта, – продолжала вторая, – волосы причесаны с напуском на виски и уши, а на затылке гребень… платье шелковое, коричневато-красное, и туфли в тон, а чулки белые.
Элизабет-Джейн опять попыталась закрыть окно, но Люсетта силой удержала ее руку.
– Это я! – прошептала она, бледная как смерть. – Процессия… скандал… чучела изображают меня и его!
По лицу Элизабет-Джейн было ясно, что она уже все знает.
– Не надо смотреть, закроем ставни! – уговаривала Элизабет-Джейн подругу, заметив, что по мере приближения шума и хохота лицо Люсетты, и так уже застывшее и обезумевшее, становится все более неподвижным и безумным. – Не надо смотреть!
– Все равно! – пронзительно крикнула Люсетта. – Он-то ведь увидит это, правда?
Дональд увидит!
Он сейчас вернется домой… и это разобьет ему сердце… он разлюбит меня… и, ох, это меня убьет… убьет!
Элизабет-Джейн теряла голову.
– Ах, неужели нельзя это прекратить! – крикнула она. – Неужели никто не остановит… никто?!
Она выпустила руки Люсетты и побежала к двери.
А Люсетта, отчаянно повторяя:
«Хочу видеть!» – бросилась к застекленной двери на балкон, распахнула ее и вышла наружу.
Элизабет кинулась за ней и обняла ее за талию, стараясь увести в комнату.
Люсетта впилась глазами в шествие бесноватых, которое теперь быстро приближалось.
Оба чучела были так ярко освещены зловещим светом многочисленных фонарей, что нельзя было не узнать в них жертв шумной потехи.