– Уйдем, уйдем, – умоляла Элизабет-Джейн, – и дайте мне закрыть окно!
– Это я… это я… вылитая… даже зонтик мой… зеленый зонтик! – выкрикнула Люсетта и, хохоча, как безумная, шагнула в комнату.
Секунду она стояла недвижно, потом тяжело рухнула на пол.
Чуть ли не в это же мгновение дикая музыка шутовской процессии оборвалась.
Раскаты издевательского хохота постепенно замерли, и топот заглох, как шум внезапно утихшего ветра.
Элизабет лишь смутно сознавала все это; позвонив в колокольчик, она склонилась над Люсеттой, которая билась на ковре в припадке эпилепсии.
Элизабет позвонила еще и еще раз, но тщетно, – очевидно, все слуги выбежали из дому, чтобы лучше видеть дьявольский шабаш на улице.
Наконец вернулся слуга Фарфрэ, который все это время стоял, разинув рот, на крыльце, а за ним пришла кухарка.
Ставни, наскоро прикрытые Элизабет, теперь закрыли наглухо, свет зажгли, Люсетту унесли в ее комнату, а слугу послали за доктором.
Элизабет принялась раздевать Люсетту, и та пришла в себя, но, вспомнив все, опять потеряла сознание.
Доктор явился раньше, чем можно было ожидать, потому что он, как и прочие, стоял у своего подъезда, недоумевая, что значит этот гомон.
Осмотрев бедняжку, он сказал в ответ на немую мольбу Элизабет:
– Случай серьезный.
– Она в обмороке, – промолвила Элизабет.
– Да.
Но в ее положении обморок опасен.
Немедленно пошлите за мистером Фарфрэ.
Где он?
– Он уехал за город, сэр, – ответила горничная, – куда-то в деревню по Бедмутской дороге.
Он должен скоро вернуться.
– Все равно, за ним надо послать. Он, может быть, не спешит домой.
Доктор снова подошел к постели больной.
За Фарфрэ послали слугу, и вскоре со двора донесся затихающий топот лошадиных копыт.
Тем временем мистер Бенджамин Гроуэр, видный горожанин, о котором мы уже говорили, сидя у себя дома на Главной улице, услышал звон и стук ножей-дровоколов, каминных щипцов, тамбуринов, скрипок, серпентов, бараньих рогов и других старинных музыкальных инструментов и, надев шляпу, вышел узнать, чем все это вызвано.
Он подошел к углу улицы, невдалеке от дома Фарфрэ, и вскоре догадался, в чем дело: родившись в Кэстербридже, он не раз был свидетелем грубых проделок такого рода.
Прежде всего он отправился на поиски квартальных; в городе их было всего два, и это были дряхлые старички, которых он наконец нашел спрятавшимися где-то в переулке и, казалось, еще больше подряхлевшими от небеспричинного страха, как бы с ними не обошлись круто, если их заметят.
– Ну что мы, два старых гриба, можем сделать против этой оравы? Куда уж нам! – оправдывался Стабберд в ответ на строгий выговор мистера Гроуэра. – Это все равно что подстрекать их к расправе над нами, что приведет виновников к смерти, а мы никак не согласны послужить причиной смерти своего ближнего, ни в коем случае не согласны!
– Так позовите себе кого-нибудь на помощь!
Идемте, я сам пойду с вами.
Посмотрим, как подействуют несколько слов лица, облеченного властью.
Ну, живо! Дубинки при вас?
– От нас все равно толку мало, сэр, и нам не хотелось, чтобы народ увидел в нас стражей закона, вот мы и сунули свои полицейские дубипкн в водосточную трубу.
– Достаньте их поскорей, и пойдемте, бога ради!..
А вот и мистер Блоубоди – нам повезло. Из трех городских судей Блоубоди был третьим.
– Это что за беспорядки? – проговорил Блоубоди. – Имена их знаете, а?
– Нет, они не знают.
А теперь, – приказал Гроуэр одному из квартальных. – ты иди с мистером Блоубоди вокруг, по Старой аллее, потом обратно по улице, а я пойду со Стаббердом прямо вперед.
Таким образом мы возьмем их в клещи.
Только запомните их имена, не нападайте на них и не пытайтесь им помешать.
Так они разошлись в разные стороны.
Но когда Стабберд и мистер Гроуэр вышли на Зерновую улицу, они с удивлением обнаружили, что процессии и след простыл.
Миновав дом Фарфрэ, они дошли до конца улицы.
Мигало пламя фонарей, шелестели деревья в аллее, два-три бездельника слонялись по улице, засунув руки в карманы.
Все было, как всегда.
– Вы не видели, куда делась толпа, которая тут безобразничала? – спросил повелительным тоном Гроуэр, обращаясь к какому-то субъекту в бумазейной куртке и ременных наколенниках, курившему коротенькую трубочку.
– Простите, сэр… как вы сказали? – вежливо переспросил субъект, который был не кем иным, как Чарлом из «Питерова пальца».
Мистер Гроуэр повторил вопрос.
Чарл мотнул головой, изобразив на своем лице младенческое неведение.
– Нет. Мы ничего не видели, правда, Джо?
А ведь ты пришел сюда раньше меня.