И за что только меня все еще посещает дьявол, ведь я так стараюсь отогнать его подальше!
ГЛАВА XLIII
Все то, что Хенчард узнал так скоро, естественно, стало известно всем, только немного позже.
В городе начали поговаривать, что мистер Фарфрэ «гуляет с падчерицей этого банкрота Хенчарда, подумать только!» (в этих местах слово «гулять» означало также «ухаживать»), и вот девятнадцать молодых девиц из высшего кэстербриджского общества, каждая из которых считала себя единственной девушкой, способной осчастливить этого купца и члена городского совета, возмутившись, перестали ходить в ту церковь, куда ходил Фарфрэ, перестали жеманничать, перестали поминать его на вечерней молитве в числе своих кровных родственников, – словом, вернулись к прежнему образу жизни.
Из всех жителей города выбор шотландца доставил истинное удовольствие, пожалуй, только членам той группы философов, в состав которой входили Лонгуэйс, Кристофер Кони, Билли Уилс, мистер Базфорд и им подобные.
Несколько лет назад они в «Трех моряках» были свидетелями первого скромного выхода этого юноши и девушки на сцену Кэстербриджа и потому благожелательно интересовались их судьбой, а, быть может, также и потому, что у них мелькала надежда когда-нибудь попировать на счет влюбленных.
Как-то раз вечером миссис Стэннидж вкатилась в большой общий зал и принялась удивляться, что такой человек, как мистер Фарфрэ, можно сказать «столп города», имеющий полную возможность породниться с деловыми людьми или почтенными собственниками и выбрать любую из их дочек, опустился так низко; но Кони осмелился не согласиться с нею.
– Нет, сударыня, нечему тут удивляться.
Это она опустилась до него – вот мое мнение.
Вдовец, который никак не мог гордиться своей первой женой, да разве такой жених стоит начитанной молодой девицы, которая сама себе хозяйка и пользуется всеобщим расположением!
Но этот брак, так сказать, уладит кое-какие раздоры, потому я его и одобряю.
Коли человек поставил памятник из лучшего мрамора на могиле той, другой, – а он это сделал, – выплакался, подумал хорошенько обо всем, а потом сказал себе:
«Та, другая, меня завлекла; эту я знал раньше; она будет разумной спутницей жизни, а по нынешним временам в богатых семьях верной жены не найдешь!» – так пусть уж он и женится на ней, если только она не против.
Так говорили в «Моряках».
Но мы поостережемся решительно утверждать, как это обычно делается в таких случаях, что предстоящее событие вызвало огромную сенсацию, что о нем болтали языки всех сплетниц и тому подобное, поостережемся, хотя это и придало бы некоторый блеск истории нашей бедной единственной героини.
Если не считать суетливых любителей распускать слухи, люди обычно проявляют лишь временный и поверхностный интерес ко всему тому, что не имеет к ним прямого отношения.
Правильнее будет сказать, что Кэстербридж (за исключением упомянутых девятнадцати молодых девиц), услышав эту новость, на минуту оторвался от своих дел, а потом внимание его отвлеклось, и он продолжал работать и питаться, растить своих детей и хоронить своих покойников, ничуть не интересуясь брачными планами Фарфрэ.
Ни сама Элизабет, ни Фарфрэ ни словом не обмолвились ее отчиму о своих отношениях.
Поразмыслив о причине их молчания, Хенчард решил, что, оценивая его по прошлому, робкая парочка боится заговорить с ним на такую тему и видит в нем лишь досадное препятствие, которое она с радостью устранила бы со своего пути.
Ожесточившийся, настроенный против всего мира, Хенчард все мрачнее и мрачнее смотрел на себя, и наконец необходимость ежедневно общаться с людьми и особенно с Элизабет-Джейн сделалась для него почти невыносимой.
Здоровье его слабело; он стал болезненно обидчивым.
Ему хотелось убежать от тех, кому он был не нужен, и где-нибудь спрятаться навсегда.
Но что, если он ошибается и ему вовсе нет необходимости разлучаться с нею, даже когда она выйдет замуж?
Он попытался нарисовать себе картину своей семейной жизни с будущими супругами: вот он, беззубый лев, живет в задних комнатах того дома, где хозяйничает его падчерица; он стал безобидным стариком, и Элизабет нежно улыбается ему, а ее муж добродушно терпит его присутствие.
Гордость его жестоко страдала при мысли о таком падении, и все же он ради Элизабет готов был вынести все, даже от Фарфрэ, даже пренебрежение и повелительный тон.
Счастье жить в том доме, где живет она, наверное, перевесило бы горечь подобного унижения.
Впрочем, это был вопрос будущего, а пока что ухаживание Фарфрэ, в котором теперь сомневаться не приходилось, поглощало все внимание Хенчарда.
Как уже было сказано, Элизабет-Джейн часто гуляла по дороге в Бедмут, а Фарфрэ столь же часто встречался там с нею как бы случайно.
В четверти мили от большой дороги находилась доисторическая крепость Мэй-Дун, громадное сооружение, огражденное несколькими валами, так что человек, стоящий на одном из этих валов или за ним, казался с дороги чуть заметным пятнышком.
Сюда частенько приходил Хенчард с подзорной трубой и, наставив ее на неогороженную Via – древнюю дорогу, проложенную легионами Римской империи, – обозревал ее на протяжении двух-трех миль, стараясь узнать, как идут дела у Фарфрэ и очаровавшей его девушки.
Как-то раз, когда Хенчард стоял здесь, на дороге, со стороны Бедмута показался человек; вскоре он остановился.
Хенчард приложил глаз к подзорной трубе, ожидая, как всегда, увидеть Фарфрэ.
Но на сей раз линзы обнаружили, что это не возлюбленный Элизабет-Джейн, а кто-то другой.
Он был в костюме капитана торгового флота и, всматриваясь в дорогу, повернулся лицом к Хенчарду.
Бросив на него взгляд, Хенчард за одно мгновение пережил целую жизнь.
Это было лицо Ньюсона.
Хенчард уронил подзорную трубу и несколько секунд стоял как вкопанный.
Ньюсон чего-то ждал, и Хенчард ждал, если только оцепенение можно назвать ожиданием.
Но Элизабет-Джейн не пришла.
По той или иной причине она сегодня не вышла на свою обычную прогулку.
Быть может, они с Фарфрэ выбрали для разнообразия другую дорогу.
Но не все ли равно?
Она придет сюда завтра, и, во всяком случае, Ньюсон, если он решил увидеться с дочерью наедине и сказать ей правду, скоро добьется свидания с ней.
И тогда он не только откроет ей, что ее отец он, но и скажет, с помощью какой хитрости его когда-то отстранили.
Требовательная к себе и другим, Элизабет впервые начнет презирать своего отчима, вырвет его из сердца, как подлого обманщика, а вместо него в ее сердце воцарится Ньюсон.
Но в то утро Ньюсон ее не встретил.
Постояв немного, он повернул обратно, и Хенчард почувствовал себя смертником, получившим отсрочку на несколько часов.
Придя домой, он увидел Элизабет-Джейн.
– Ах, отец! – сказала она простодушно. – Я получила письмо… очень странное… без подписи.
Какой-то человек просит меня встретиться с ним сегодня в полдень на дороге в Бедмут или вечером у мистера Фарфрэ.