Он пишет, что уже приезжал однажды, чтобы встретиться со мной, но с ним сыграли шутку, и ему не удалось увидеть меня.
Я ничего не понимаю; но, между нами, мне кажется, что ключ к этой тайне в руках у Дональда: возможно, это приехал какой-то его родственник, который хочет познакомиться со мной, чтобы высказать свое мнение о его выборе.
Мне не хотелось встречаться с ним, не повидав вас.
Пойти мне?
Хенчард ответил глухим голосом:
– Да. Иди.
Появление Нъюсона окончательно решило вопрос, оставаться ему в Кэстербридже или нет.
Хенчард был не такой человек, чтобы дожидаться неизбежного приговора, когда речь шла о том, что он принимал так близко к сердцу.
Давно привыкнув переносить страдания молча, в гордом одиночестве, он решил сделать вид, что все это ему нипочем, но немедленно принять меры.
Он поразил девушку, в которой была вся его жизнь, сказав ей таким тоном, словно уже разлюбил ее:
– Я собираюсь расстаться с Кэстербриджем, Элизабет-Джейн.
– Расстаться с Кэстербриджем! – воскликнула она. – Значит, расстаться… со мной?
– Да. Ведь с лавкой ты одна справишься не хуже, чем мы справлялись вдвоем; а мне не нужны ни лавки, ни улицы, ни люди… лучше мне уехать в деревню одному, скрыться от людей и идти своим путем, а тебе предоставить идти своим.
Она опустила глаза и тихо заплакала.
Разумеется, она подумала, что к этому решению он пришел из-за ее любви к Дональду, предвидя, во что, вероятно, выльется эта любовь.
Однако она доказала свою преданность Фарфрэ, овладев собой и высказавшись откровенно.
– Мне грустно, что вы так решили, – проговорила она с трудом. – Я, вероятно… возможно… скоро выйду замуж за мистера Фарфрэ, но я не знала, что вы этого не одобряете!
– Я одобряю все, чего тебе хочется, Иззи, – сказал Хенчард хрипло. – Да если б и не одобрял, не все ли равно?
Я хочу уйти.
Мое присутствие может осложнить твое положение в будущем; словом, лучше всего мне уйти.
Как она ни старалась, движимая привязанностью к Хенчарду, убедить его отказаться от принятого решения, это ей не удалось, – не могла же она убедить его в том, чего сама еще не знала: что она сможет заставить себя не презирать его, обнаружив, что он ей всего только отчим, и заставить себя не возненавидеть его, узнав, каким путем он сумел скрыть от нее правду.
А он был уверен, что она и не станет себя заставлять. и не было пока таких слов или фактов, которыми можно было разуверить его.
– В таком случае, – сказала она наконец, – вы не сможете быть на моей свадьбе, а это нехорошо.
– Я не хочу на ней быть… не хочу! – воскликнул он и добавил уже мягче: – А ты все-таки иногда вспоминай обо мне, когда будешь жить новой жизнью… вспомнишь, Иззи?.. Вспоминай обо мне, когда будешь женой самого богатого, самого видного человека в городе, и пусть мои грехи, когда ты узнаешь их все, не заставят тебя забыть, что, хоть я полюбил поздно, зато полюбил сильно.
– Все это из-за Дональда! – промолвила она, всхлипывая.
– Я не запрещаю тебе выходить за него замуж, – сказал Хенчард. – Обещай только не забыть меня совсем, когда… Он хотел сказать: когда придет Ньюсон.
Волнуясь, она машинально обещала это, и в тот же вечер, в сумерки, Хенчард ушел из города, процветанию которого он содействовал столько лет.
Днем он купил новую корзинку для инструментов, вычистил свой старый нож для обрезки сена и завертку для стягивания веревок, надел новые гетры, наколенники и вельветовые штаны, – словом, опять облачился в рабочее платье своей юности, навсегда отказавшись от дорогого, но поношенного костюма и порыжевшего цилиндра, которые со времени его падения отличали его на кэстербриджских улицах как человека, видавшего лучшие дни.
Он ушел незаметно, один, и никто из многих его знакомых не подозревал об его уходе.
Элизабет-Джейн проводила его до второго моста на большой дороге, – еще не настал час ее свидания с неизвестным гостем у Фарфрэ, – простилась с ним, непритворно горюя и недоумевая, и задержала его на несколько минут, перед тем как отпустить.
Но вот они расстались, и она стояла и смотрела ему вслед, в то время как он, постепенно уменьшаясь у нее на глазах, уходил в даль, по болоту, и желтая соломенная корзинка у него на спине поднималась и опускалась при каждом его шаге, а складки на штанах под коленями то разглаживались, то снова набегали, – смотрела, пока он не скрылся из виду.
Элизабет-Джейн не знала, что в эту минуту Хенчард выглядел почти так же, как в тот день, когда он впервые пришел в Кэстербридж около четверти века назад, если не считать того, что многие пережитые им годы ослабили упругость его походки, а безнадежность сгорбила его плечи. отягощенные ношей.
Так он дошел до первого каменного верстового столба, врытого в придорожную насыпь на полпути вверх по крутому холму.
Поставив корзинку на камень, он оперся о нее локтями и судорожно дернулся: эта конвульсия была страшнее, чем рыдание, – жестокая, без слез.
– Если бы только она была со мной… со мной! – проговорил он. – Я бы не побоялся никакой, даже самой тяжелой, работы.
Но – не судьба.
Я, Каин, ухожу один, и поделом мне – отщепенцу, бродяге.
Но кара моя не больше того, что я в силах вынести!
Он сурово подавил в себе скорбь, вскинул на плечи корзинку и пошел дальше.
Между тем Элизабет, вздохнув о нем, снова обрела утраченное было душевное равновесие и пошла обратно в Кэстербридж.
Не успела она дойти до первого дома на краю города, как встретила Дональда Фарфрэ.
Очевидно, они сегодня встретились не в первый раз – они просто взялись за руки, и Фарфрэ спросил с тревогой:
– Значит, он ушел… а ты сказала ему?.. Не о нас, а… о том, другом?
– Он ушел, и я сообщила ему все, что знала о твоем знакомом.
Дональд, кто он такой?
– Ну, ну, милочка, скоро узнаешь.
И мистер Хенчард услышит о нем, если не уйдет далеко.
– Он уйдет далеко… он решил скрыться совсем, чтобы никто ничего не знал о нем!
Она шла рядом со своим возлюбленным и, дойдя до городского колодца, не пошла домой, а вместе с Фарфрэ свернула на Зерновую, улицу.
У дома Фарфрэ они остановились и вошли.