– Не огорчайся из-за меня, – сказал он с горделивым достоинством. – Я вовсе этого не хочу… особенно в такой день.
Напрасно я пришел к тебе… вижу, что ошибся.
Но это в последний раз, и ты уж меня прости.
Я больше не буду беспокоить тебя, Элизабет-Джейн… нет, – до самой моей смерти!
Спокойной ночи!
Прощай!
И не успела она собраться с мыслями, как Хенчард шагнул за порог, вышел из дома через черный ход – тем же путем, каким вошел, и скрылся из виду.
ГЛАВА XLV
Прошло около месяца с того дня, которым закончилась предыдущая глава.
Элизабет-Джейн уже привыкла к своему новому положению, а поведение Дональда отличалось от его поведения до женитьбы только тем, что после делового дня он больше прежнего торопился вернуться домой.
Ньюсон, который, как и следовало ожидать, способствовал веселью на свадьбе больше, чем сами новобрачные, после свадьбы прожил в Кэстербридже три дня, причем все на него глазели и ухаживали за ним, как и подобает, когда на родину возвращается очередной Робинзон.
Но трудно было взбудоражить Кэстербридж драматическими возвращениями и исчезновениями: в этом городе вот уже несколько столетий происходили выездные сессии суда, так что сенсационные уходы из нашего мира, отъезды на край света и тому подобное случалось здесь каждые полгода; поэтому, а может быть, еще почему-нибудь, горожане не потеряли своего душевного равновесия из-за Ньюсона.
На четвертое утро люди видели, как он с безутешным видом поднимается на холм в жажде хоть одним глазком взглянуть на море.
Близость к соленой воде оказалась столь необходимой для его существования, что он решил поселиться в Бедмуте, несмотря на то, что дочь его жила в другом городе.
В Бедмут он и уехал и там снял квартиру в коттедже с зелеными ставнями и с окном-фонарем, которое так далеко выступало вперед, что стоило только распахнуть боковую оконную раму и высунуться наружу – и можно было сколько угодно любоваться вертикальной полоской синего моря, виднеющейся между высокими домами узкой улочки.
Элизабет-Джейн стояла в гостиной на верхнем этаже, склонив голову набок и критически разглядывая переставленную ею мебель, как вдруг вошла горничная и сказала:
– Позвольте вам доложить, сударыня, мы теперь знаем, откуда взялась птичья клетка.
Осматривая свои новые владения в течение первой недели, проведенной в этом доме, обозревая с критическим удовлетворением то ту, то другую уютную комнату, осторожно проникая в темные подвалы, неторопливо гуляя по саду, который теперь был усыпан листьями, сорванными осенним ветром, – словом, оценивая, подобно мудрому фельдмаршалу, достоинства и недостатки поля, на котором предстояло начать кампанию домоводства, миссис Дональд Фарфрэ обнаружила в одном укромном уголке новую птичью клетку, обернутую газетной бумагой, а на дне клетки увидела пушистый шарик – мертвое тельце щегла.
Никто не мог объяснить ей, как попала сюда клетка с птичкой, но было ясно, что бедный маленький певец умер голодной смертью.
Этот случай произвел тяжелое впечатление на Элизабет.
Она не могла забыть о нем несколько дней, несмотря на нежное и добродушное подшучивание Фарфрэ; и теперь, когда она уже почти не вспоминала о находке, ей опять напомнили о ней.
– Позвольте вам доложить, сударыня, мы узнали, как попала сюда птичья клетка.
Ее принес тот работник с фермы, что приходил на свадьбу вечером… люди видели, как он с клеткой в руках шел по улице, и он, должно быть, поставил ее под куст, когда ходил передать вам чье-то поздравление, а потом позабыл, куда ее девал, и ушел.
Этого было достаточно, чтобы заставить Элизабет призадуматься, а думая, она внезапно, как это бывает с женщинами, догадалась, что птичку в клетке ей принес Хенчард в качестве свадебного подарка и в знак раскаяния.
Он не покаялся в содеянном, не стал просить прощения, но ведь он от природы не любил ничего затушевывать и сам был одним из беспощаднейших своих обвинителей.
Элизабет-Джейн вышла посмотреть на клетку, похоронила умершего с голоду маленького певца, и с этого часа сердце ее смягчилось по отношению к добровольному изгнаннику.
Когда ее муж вернулся, она рассказала ему, как удалось разгадать загадку птичьей клетки, и попросила Дональда помочь ей поскорее узнать, куда сослал себя Хенчард, чтобы она могла помириться с ним, попытаться облегчить его положение и сделать так, чтобы он уже не чувствовал себя отщепенцем и жизнь стала для него более терпимой.
Фарфрэ никогда не любил Хенчарда так горячо, как некогда любил его Хенчард, но зато он и не мог ненавидеть Хенчарда с таким пылом, с каким ненавидел его тот, поэтому он охотно согласился помочь жене осуществить ее похвальное намерение.
Но не легко было обнаружить местопребывание Хенчарда.
Уйдя из дома мистера и миссис Фарфрэ, он как сквозь землю провалился.
Элизабет-Джейн вспомнила, на что он однажды покушался, и содрогнулась.
Ведь она не знала, что Хенчард теперь другой человек – если только можно употребить столь сильное выражение, когда речь идет о смене чувств, – а следовательно, не знала, что бояться ей нечего.
Фарфрэ навел справки и через несколько дней узнал, что один его знакомый видел, как Хенчард в день свадьбы, около двенадцати часов ночи, шагал на восток по дороге в Мелчестер, – другими словами, возвращался туда, откуда пришел.
Этого было довольно, и на следующее же утро Фарфрэ выехал на своей двуколке из Кэстербриджа по Мелчестерской дороге; Элизабет-Джейн сидела рядом с ним, закутавшись в палантин (который в те годы называли «викториной») из меха с густым невысоким ворсом, и румянец ее теперь был немного ярче, чем раньше, а лицо, как и подобает замужней даме, уже стало степенным, что очень гармонировало с ясными, как у Минервы, глазами этой женщины, «чьи движенья излучали ум».
Сама она достигла земли обетованной, оставив позади если не все, то, во всяком случае, самые низменные свои заботы, и теперь хотела, чтобы Хенчард жил так же спокойно, пока он еще не опустился на самое дно, – ведь сейчас ему угрожала эта опасность.
Проехав несколько миль по большой дороге, они снова начали наводить справки, и один рабочий, уже несколько недель чинивший дорогу, сообщил им, что видел человека, о котором они спрашивают: близ Уэзербери он свернул с Мелчестерской большой дороги на другую большую дорогу, которая, ответвляясь, огибала Эгдонскую пустошь с севера.
На эту дорогу они свернули тоже, и вскоре их двуколка покатила по той древней земле, которую никто, если не считать царапавших ее кроликов, никогда не разрывал и на палец глубиной с тех пор, как по ней ступали первобытные племена.
Могильные холмы, оставшиеся от этих племен, бурые и поросшие вереском, округло вздымались к небу на высоких плато, словно пышные перси Дианы Многогрудой.
Супруги обыскали весь Эгдон, но Хенчарда не нашли.
Фарфрэ направился дальше, и после полудня они доехали до того выступа пустоши к северу от Энглбери, который был примечателен тем, что на вершине холма, у подножия которого они вскоре проехали, росла жидкая еловая рощица.
До сих пор они были уверены, что едут по той дороге, по которой шел Хенчард; но теперь от нее стали ответвляться другие, и оставалось только догадываться, в какую сторону ехать; поэтому Фарфрэ настоятельно посоветовал жене прекратить поиски и попытаться разузнать об ее отчиме другим путем.
Сейчас они находятся не менее чем в двадцати милях от своего дома, но, покормив лошадь в деревне, которую они только что проехали, и дав ей отдохнуть часа два, можно будет вернуться в Кэстербридж в тот же день; если же они поедут дальше, им придется где-нибудь заночевать, «а это провернет дырку в соверене», – как выразился Фарфрэ.
Элизабет-Джейн подумала и согласилась с мужем.
Дональд натянул вожжи, но прежде чем повернуть обратно, помедлил и рассеянно оглядел равнину, вид на которую открывался с этой возвышенности.
Тут из рощицы вышел человек и пересек дорогу впереди них.
Очевидно, это был рабочий с фермы; он брел, волоча ноги и глядя прямо перед собой, словно на глазах у него были шоры; в руках он нес несколько палок.
Перейдя дорогу, он спустился в лощину и вошел в стоявшую там хижину.
– Если бы мы не так далеко отъехали от Кэстербриджа, я сказала бы, что это бедняга Уиттл.
Очень уж этот человек похож на него, – проговорила Элизабет-Джейн.
– А может, это и вправду Уиттл. Ведь он уже три недели не ходит на склад – скрылся, не сказав никому ни слова; я даже остался ему должен за два дня работы и не знаю, кому платить.