Они решили остановиться и навести здесь справки.
Фарфрэ привязал вожжи к столбу калитки, и супруги подошли к хижине, которая показалась им самым убогим из жилищ.
Ее глинобитные стены, некогда разглаженные штукатурной лопаткой, долгие годы размывало дождем, и теперь комковатая, изрытая бороздами штукатурка крошилась и отваливалась кусками, а серые трещины были кое-где затянуты густолиственным плющом, который, конечно, не мог укрепить расшатавшиеся стены.
Листья, сорванные ветром с живой изгороди, лежали кучкой в углу у двери.
Дверь была открыта настежь; Фарфрэ постучал, и оказалось, что супруги не ошиблись: перед ними предстал Уиттл.
Лицо его выражало глубокую печаль, рассеянный взгляд был устремлен на посетителей, а в руках он все еще держал палки, за которыми ходил в рощу.
Узнав старых знакомых, он вздрогнул.
– Эйбл Уиттл, ты ли это? – воскликнул Фарфрэ.
– Ну да, сэр!
Видите ли, он помогал моей матери, когда она жила здесь внизу, хотя со мной обращался грубо.
– О ком ты говоришь?
– Ах, сэр… мистер Хепчет!
Неужто вы не знаете?
Его уже нет… прошло с полчаса, судя по солнцу, – ведь часов у меня не водится.
– Неужели он… умер? – проговорила Элизабет-Джейн срывающимся голосом.
– Да, сударыня, помер!
Он помогал моей матери, когда она жила здесь внизу, посылал ей лучший корабельный уголь – золы от него почти не остается, – и картошку, и прочее, в чем она очень нуждалась.
Я видел, он шел по улице в ту ночь, когда вы, ваша милость, венчались с дамой, что теперь стоит рядом с вами, и мне показалось, будто он не в себе и покачивается.
И вот я пошел за ним следом по дороге, а он повернулся, увидел меня и говорит:
«Эй вы, уйдите!»
Но я пошел за ним, а он опять обернулся и говорит:
«Уиттл, зачем ты идешь за мной?
Сколько раз тебе говорить?»
А я говорю:
«Я иду, сэр, потому, что вижу, что дело ваше плохо, а вы моей матери помогали, хотя со мной обращались грубо, вот я и хочу вам помочь».
Тогда он пошел дальше, а я за ним, и он уже больше не гнал меня.
Так мы шли всю ночь, а на рассвете, чуть заря занялась, я поглядел вперед – вижу: он шатается и тащится из последних сил.
Мы тогда уже прошли это место, а я, когда проходил мимо дома, видел, что он пустой, вот я и заставил его вернуться, содрал доски с окон и помог ему войти.
«Эй, ты, Уиттл, – говорит он, – и к чему ты, бедный жалостливый дурак, заботишься обо мне, окаянном?»
Тогда я пошел дальше, и тут одни дровосеки по-соседски одолжили мне койку, и стул, и кое-какую утварь, и все это мы притащили сюда и устроили его как можно удобнее.
Но силы к нему не вернулись, потому что, видите ли, сударыня, он не мог есть – да, да, никакого аппетита у него не было, – и он все слабел и слабел, а нынче помер.
Один сосед пошел сейчас за человеком, который с него мерку снимет.
– О господи… вот как все получилось, – проговорил Фарфрэ.
Элизабет не проронила ни слова.
– Над изголовьем койки он приколол клочок бумаги, и на нем что-то написано, – продолжал Эйбл Уиттл. – Сам я малограмотный и не умею читать по написанному, так что не знаю, что там такое.
Могу принести показать вам.
Супруги стояли молча, а Эйбл Уиттл сбегал в хижину и вернулся со смятым листком бумаги.
На листке карандашом было написано следующее:
ЗАВЕЩАНИЕ МАЙКЛА ХЕНЧАРДА
Элизабет-Джейн Фарфрэ не сообщать о моей смерти, чтоб она не горевала обо мне. И не хоронить меня в освященной земле. И не нанимать церковного сторожа звонить в колокол. И никого не звать проститься с моим мертвым телом. И провожающим не идти за мной на моих похоронах. И не сажать цветов на моей могиле. И не вспоминать меня.
К сему ставлю свою подпись
Майкл Хенчард".
– Что же нам делать? – проговорил Дональд, передавая листок Элизабет-Джейн.
Она пробормотала что-то невнятное.
– О, Дональд! – проговорила она наконец сквозь слезы. – Сколько в этом горечи!
Ах, мне было бы не так тяжело, если бы не наше последнее прощание!..
Но этого изменить нельзя… ничего не поделаешь.
Все, о чем просил Хенчард в предсмертной агонии, Элизабет-Джейн исполнила, насколько это было возможно, даже не потому, что считала последние слова священными, а оттого, что знала: тот, кто написал их, писал искрение.
Она понимала, что это завещание кусок той ткани, из которой была скроена вся его жизнь, а значит, нельзя пренебречь им, чтобы доставить грустное удовольствие себе или обеспечить своему мужу репутацию великодушного человека.
И вот все ушло в прошлое, даже ее сожаления о том, что она превратно поняла его, когда он в последний раз пришел к ней, и не начала искать его раньше, хотя она глубоко и остро сожалела об этом довольно долго.