– А долго ли ему еще мучиться, Соломон Лонгуэйс?
– Говорят, еще года два.
Я не знаю, почему он назначил себе такой срок, он никогда никому не рассказывал.
Но, говорят, остается ровнехонько два года по календарю.
Могучая должна быть воля, чтоб выдержать так долго!
– Верно… Но надежда – великая сила.
Когда знаешь, что через двадцать четыре месяца твой зарок кончится и можно будет вознаградить себя за все страдания и выпить сколько душе угодно… что и говорить, это поддерживает человека.
– Правильно, Кристофер Кони, правильно.
А он и поневоле должен так думать, одинокий-то вдовец, – сказал Лонгуэйс.
– А когда у него умерла жена? – спросила Элизабет.
– Я ее не знал.
Это было до того, как он явился в Кэстербридж, – ответил Соломон Лонгуэйс тоном решительным и бесповоротным, как будто то, что он не знал миссис Хенчард, было достаточным основанием, чтобы лишить эту особу всякого интереса. – Но мне известно, что он член Общества трезвости и, если кто-нибудь из его людей хватит хоть чуточку через край, он напускается на провинившегося с таким же гневом, как господь бог на согрешивших евреев.
– А у него, значит, много работников? – спросила Элизабет-Джейн.
– Много ли?
Милая моя девушка, да ведь в городском совете он – самый главный и вдобавок первый человек в округе.
Ни одной крупной сделки не заключалось еще на пшеницу, ячмень, овес, сено и прочее, чтобы Хенчард не приложил к ней руку.
Вздумалось ему заниматься и другими делами, но вот тут-то он и сделал промашку.
Был он из самых низов, когда пришел сюда, а теперь – столп города!
Правда, в этом году он немножко споткнулся из-за этой дрянной пшеницы, которую поставляли по его контрактам.
Вот уже шестьдесят девять лет смотрю я, как солнце всходит над Дарновер-Мур, и хотя мистер Хенчард никогда не ругал меня зря с тех пор, как я на него работаю, – он ведь видит, какой я маленький, ничтожный человечек, – а все-таки должен сказать, что никогда в жизни я еще не едал такого негодного хлеба, какой выпекают последнее время из пшеницы Хенчарда.
Проросла она так, что это, пожалуй, уже и не пшеница, а чистый солод, ну и нижняя корка на хлебе – толщиной с подошву.
В эту минуту оркестр заиграл новую мелодию, а когда кончил ее, обед уже подошел к своему завершению и настало время для произнесения речей.
Вечер был тихий, окна по-прежнему открыты, и эти речи были отчетливо слышны на улице.
Голос Хенчарда покрыл все остальные: он рассказал про одну свою сделку с сеном, когда он перехитрил одного мошенника, который во что бы то ни стало хотел перехитрить его.
– Ха-ха-ха! – отозвались его слушатели по окончании рассказа л смеялись до тех пор, пока не раздался чей-то голос:
– Все это прекрасно, ну, а как насчет плохого хлеба?
Голос донесся с нижнего конца стола, где сидела группа более мелких торговцев; хотя они и попали в число приглашенных, но по своему общественному положению были, видимо, ниже остальных, держались весьма независимых взглядов, и речи их звучали не совсем в лад с теми, что велись во главе стола, – так иной раз в западном крыле церкви упорно поют не в тон и не в такт с ведущими голосами в алтаре.
Это замечание о плохом хлебе доставило полное удовлетворение зевакам на улице, из которых многие находились в таком настроении, когда человек испытывает удовольствие от неудачи ближнего; вот почему они довольно развязно подхватили:
– Эй!
Что скажете о плохом хлебе, господин мэр?
И, не ощущая сдерживающего влияния тех уз, какие сковывали участников пиршества, они добавили:
– Вам бы следовало рассказать об этом хлебе, сэр!
Это уже не могло быть оставлено мэром без внимания.
– Что ж, я признаю, что пшеница оказалась плохой, – сказал он, – но, закупив ее, я был одурачен не меньше, чем пекари, купившие ее у меня.
– А также и бедный люд, которому, хочешь не хочешь, приходится ее есть, – сказал задиристый человек за окном.
Лицо Хенчарда потемнело.
Под легким налетом благодушия скрывался буйный нрав, тот самый прав, который двадцать лет назад заставил его сгоряча продать свою жену.
– Нельзя не делать скидку на случайности, неизбежные в большом деле, – сказал он. – Необходимо помнить, что как раз во время сбора урожая погода стояла такая скверная, какой мы много лет не видывали.
Однако я принял меры, чтобы помочь беде.
Мое дело слишком разрослось, и я не могу справиться один, без помощников, а потому я дал объявление, что ищу опытного человека, который взял бы на себя хлебные дела.
Когда я такого найду, вы сами увидите, что подобные ошибки больше не повторятся и дело наладится.
– А что вы намерены делать, чтобы вознаградить нас за понесенный урон? – осведомился вопрошавший, очевидно пекарь или мельник. – Замените хорошим зерном проросшее, которое все еще у нас в руках?
При этих словах лицо Хенчарда еще более помрачнело, и он отхлебнул воды из стакана, словно желая успокоиться или выиграть время.
И, вместо того чтобы снизойти до прямого ответа, он холодно сказал:
– Если кто-нибудь скажет мне, как превратить проросшую пшеницу в хорошую, я с удовольствием приму ее обратно.
Но это невозможно.
Больше Хенчард ничего не намерен был говорить.
Произнеся эти слова, он сел.
ГЛАВА VI
За последние кинуты к группе у окна присоединились новые лица – в том числе почтенные лавочники со своими подручными, которые, закрыв на ночь ставни, вышли подышать воздухом; были и люди рангом пониже.