Среди вновь пришедших выделялся незнакомец – молодой человек чрезвычайно привлекательной внешности; он держал в руке дорожную сумку из цветистой ковровой ткани, из какой обычно делались такие вещи в те времена.
Был он белокур, румян, худощав, с блестящими глазами.
Если бы его появление не совпало с разговором о зерне и хлебе, быть может, он прошел бы, не задерживаясь, или остановился бы на минуту, чтобы только бросить взгляд в окно, а в таком случае и не произошло бы всего того, о чем пойдет речь.
Но предмет разговора словно приковал его к месту, и он шепотом задал несколько вопросов стоящим рядом и стал прислушиваться.
Услыхав заключительные слова Хенчарда:
«Это невозможно», – он не удержался от улыбки, быстро достал записную книжку и при свете, падавшем из окна, набросал несколько слов.
Он вырвал листок, сложил его, надписал имя адресата и хотел было бросить в раскрытое окно на обеденный стол, но, подумав, стал пробиваться сквозь толпу зевак к двери гостиницы, где стоял, лениво прислонившись к косяку, один из лакеев, ранее прислуживавших за столом.
– Сейчас же передайте это мэру, – сказал он, протягивая наспех нацарапанную записку.
Элизабет-Джейн видела ото и слышала его слова, которые привлекли ее внимание не только смыслом своим, но и акцентом, чуждым в этих краях.
Акцент был необычный, северный.
Лакей взял записку, а молодой незнакомец продолжал:
– И не можете ли вы указать мне какую-нибудь приличную гостиницу, которая была бы подешевле этой?
Лакей равнодушно посмотрел вдоль улицы.
– Говорят, «Три моряка» вот тут неподалеку – хорошее место. – вяло отозвался он. – Но я сам никогда там не проживал.
Шотландец – очевидно, это был шотландец – поблагодарил его и побрел по направлению к упомянутым «Трем морякам», явно более озабоченный вопросом о гостинице, чем судьбой своей записки, после того как рассеялось мимолетное побуждение написать ее.
Пока он медленно шагал по улице, лакей отошел от двери, и Элизабет-Джейн не без любопытства увидела, как он принес записку в столовую и подал мэру.
Хенчард небрежно взглянул на нее, развернул одной рукой и пробежал глазами.
Впечатление, которое она произвела, было совершенно неожиданным.
Раздраженное, хмурое выражение, не покидавшее его лица с той минуты, как был затронут вопрос о его хлебных сделках, изменилось, уступив место напряженному вниманию.
Он медленно прочел записку и погрузился в думы, не мрачные, но напряженно-сосредоточенные, как человек, захваченный какою-то идеей.
К тому времени тосты и речи уступили место песням; о пшенице было окончательно забыто.
Мужчины, жестикулируя, рассказывали друг другу веселые истории, которые вызывали громкий смех, доходивший до того, что лица сводила судорога.
У иных был такой вид, точно они не знали, как и зачем здесь очутились и как теперь доберутся домой, и они продолжали сидеть с дурацкими улыбками.
Широкоплечие крепыши стали походить на горбунов; люди, державшиеся с достоинством, утратили свою осанку, как-то странно согнулись и скособочились; головы тех, кто пообедал с чрезмерной основательностью, почему-то ушли в плечи, а уголки ртов и глаз подтянулись кверху.
Один лишь Хенчард избежал этих превращений: он сидел все так же прямо, в немом раздумье.
Пробило девять.
Элизабет-Джейн повернулась к своей спутнице.
– Уже вечереет, мама, – сказала она. – Что вы думаете делать?
К ее удивлению, мать стала какой-то нерешительной.
– Нужно найти пристанище, где бы переночевать, – пробормотала она. – Я видела… мистера Хенчарда. Вот все, чего я хотела.
– На сегодня этого, во всяком случае, достаточно, – успокоительно сказала Элизабет-Джейн. – Мы можем и завтра подумать, как нам поступить.
А сейчас – не правда ли? – надо решать, где найти приют.
Так как мать не отвечала, Элизабет-Джейн пришли на память слова лакея, что «Три моряка» – гостиница с умеренными ценами.
Рекомендация, пригодная для одного, могла оказаться пригодной и для другого.
– Пойдемте туда, куда пошел этот молодой человек, – сказала она. -.Вид у него приличный.
Что вы скажете?
Мать согласилась, и они пошли вниз по улице.
Между тем задумчивость, вызванная, как мы видели, запиской, продолжала владеть мэром; наконец, шепнув соседу, чтобы тот пересел на его стул, он воспользовался случаем покинуть председательское место.
Произошло это тотчас после ухода его жены и Элизабет.
За дверью парадного зала он увидел лакея и, поманив его, спросил, кто принес записку, которую передали четверть часа тому назад.
– Молодой человек, сэр… какой-то путешественник.
Похож на шотландца.
– Он не сказал, как она к нему попала?
– Он сам написал ее, сэр, стоя тут, под окном.
– О!.. Сам написал… Этот молодой человек здесь, в гостинице?
– Нет, сэр.
Кажется, он пошел к «Трем морякам».
Мэр, заложив руки за фалды фрака, зашагал взад и вперед по вестибюлю гостиницы, словно наслаждаясь прохладой после жаркой комнаты, откуда вышел.
Но не могло быть сомнений в том, что на самом деле им все еще владеет какая-то идея… Наконец он подошел к двери столовой, прислушался и убедился, что песни, тосты и разговоры продолжаются с успехом и в его отсутствие.
Члены корпорации, горожане, торговцы, крупные и мелкие, до такой степени нагрузились утешительными напитками, что и думать забыли не только о мэре, но и обо всех тех бесконечных политических, религиозных и социальных различиях, о которых почитали необходимым помышлять в дневную пору и которые разделяли их, как железная решетка.