– Что ж, быть по-вашему! – решил Хенчард. – А теперь поговорим о другом. За добро платят добром. Бросьте вы этот жалкий ужин!
Пойдемте ко мне, я могу вам предложить кое-что повкуснее холодной ветчины и эля.
Дональд Фарфрэ поблагодарил, сказал, что, к сожалению, должен отказаться… что хочет уехать завтра рано утром.
– Ладно, – быстро сказал Хенчард, – как вам угодно.
Но выслушайте меня, молодой человек: если ваш совет даст такие же хорошие результаты не только на образцах, но и на всем зерне, значит, вы спасли мою репутацию, а ведь вы мне совсем чужой.
Сколько же мне заплатить вам за эти сведения?
– Ничего, ровно ничего.
Может быть, вам не часто придется ими пользоваться, а я не дорожу ими.
Я подумал, что не худо было бы сообщить их вам, раз вы попали в затруднительное положение и на вас так наседают.
Хенчард помолчал.
– Не скоро я об этом забуду, – сказал он. – И надо же, совсем чужой человек!..
Мне все не верится, что вы не тот, кого я нанял!
Он, думал я, знает, кто я такой, и хочет себя зарекомендовать.
А оказывается, вы совсем не тот, кто ответил на мое объявление, – совершенно незнакомый человек.
– Да, да, конечно, – подтвердил молодой шотландец.
Хенчард снова помолчал, затем раздумчиво продолжал:
– Ваш лоб, Фарфрэ, напоминает мне лоб моего бедного брата – его нет теперь в живых, – да и нос у вас такой же.
Росту вы, наверно, пять футов девять дюймов?
А я – шесть футов полтора.
Но какой от этого прок?
Правда, в моем деле нужны сила и энергия.
Но главное – здравомыслие и знания.
К сожалению, Фарфрэ, в науках я слаб, слаб в финансовых расчетах – я из тех, кто считает по пальцам.
А вы – вы совсем на меня не похожи, я это вижу.
Вот уже два года, как я ищу такого человека, но выходит, что вы не для меня.
Так вот, прежде чем уйти, я задам вам такой вопрос: не все ли вам равно, даже если вы и не тот, за кого я вас принял?
Может, все-таки останетесь?
Так ли уж твердо вы решили насчет этой Америки?
Скажу напрямик: я чувствую, что для меня вы были бы незаменимы, – может, этого и не стоило бы говорить, – и, если вы останетесь и будете моим управляющим, вы об этом не пожалеете.
– Мое решение принято, – возразил молодой человек. – У меня свои планы, а стало быть, незачем больше толковать об этом.
Но не угодно ли вам выпить со мной, сэр?
Этот кэстербриджский эль превосходно согревает желудок.
– Нет. Хотел бы, да не могу, – серьезно сказал Хенчард, отодвигая стул; по этому звуку подслушивающие поняли, что он собирается уходить. – В молодости я не прочь был выпить, слишком даже не прочь, и меня это едва не погубило!
Из-за этого я совершил одно дело, которого буду стыдиться до самой смерти.
Так мне тогда было стыдно, что я дал себе клятву не пить ничего крепче чая столько лет, сколько было мне в тот день.
Я не нарушил обета, Фарфрэ, и, хотя иной раз в жаркую пору все нутро у меня пересыхает и я мог бы выпить до дна целую четверть, я вспоминаю о своем обете и не притрагиваюсь к спиртному.
– Не буду настаивать, сэр, не буду настаивать.
Я уважаю ваш обет.
– Да, конечно, управляющего я где-нибудь раздобуду, – с чувством сказал Хенчард, – но не скоро найду я такого, который подходил бы мне так, как вы!
По-видимому, молодой человек был глубоко тронут мнением Хенчарда о его достоинствах.
Он молчал, пока они не подошли к двери.
– Жаль, что я не могу остаться, очень жаль, – сказал он. – Но… нет, нельзя! Нельзя!
Я хочу видеть свет!
ГЛАВА VIII
Так они расстались, меж тем как Элизабет-Джейн и ее мать ужинали, погруженные каждая в свои мысли, причем лицо матери странно просветлело, когда Хенчард признался, что стыдится одного своего поступка.
Вскоре перегородка задрожала сверху донизу, так как Дональд Фарфрэ снова позвонил – очевидно, затем, чтобы убрали после ужина посуду; вероятно, его манили и оживленная беседа, и пение собравшейся внизу компании, ибо, шагая взад и вперед по комнате, он сам что-то напевал.
Но вот он вышел на площадку и стал спускаться по лестнице.
Элизабет-Джейн собрала посуду в его комнате и в той, где ужинала с матерью, и с подносом в руках спустилась в общий зал, где, как всегда в этот час, трактирная суета была в самом разгаре.
Девушке не хотелось прислуживать здесь; она только молча наблюдала, и все вокруг казалось ей таким новым и необычным после уединенной жизни в коттедже на взморье.
В общем зале, очень просторном, вдоль стен было расставлено дветри дюжины стульев с массивными спинками, и на каждом восседал веселый завсегдатай; пол был посыпан песком; у двери стоял черный ларь, который немного загораживал вход, поэтому Элизабет могла видеть все, что происходит, оставаясь почти незамеченной.