– А девочка никак не может узнать о своем позоре и о нашем? Это меня тревожит пуще всего.
– Ты и не подозреваешь, как она далека от истины.
Да и может ли ей прийти в голову такая мысль?
– Это верно!
– Я рада, что мы повенчаемся во второй раз, – проговорила миссис Хенчард, помолчав. – После всего, что было, это, по-моему, самое правильное.
А теперь мне, пожалуй, пора вернуться к Элизабет-Джейн, и я скажу ей, что наш родственник, мистер Хенчард, любезно предложил нам остаться в городе.
– Прекрасно… поступай, как найдешь нужным.
Я тебя немного провожу.
– Нет, нет.
Не надо рисковать! – тревожно возразила его жена. – Я сама найду дорогу домой – ведь еще не поздно.
Пожалуйста, позволь мне уйти одной.
– Хорошо, – согласился Хенчард. – Но еще одно слово.
Ты прощаешь меня, Сьюзен?
Она что-то пролепетала в ответ, но ей, видимо, было трудно найти нужные слова.
– Ничего… все в свое время, – сказал он. – Суди меня по моим будущим делам… до свидания!
Он пошел обратно и постоял у верхнего входа в амфитеатр, пока его жена, выйдя через нижний и спустившись под росшими здесь деревьями, не свернула в сторону города и не скрылась из виду.
Тогда и сам Хенчард направился домой и шел так быстро, что, подойдя к своему подъезду, чуть не нагнал женщину, с которой только что расстался, но она его не заметила.
Он смотрел ей вслед, пока она шла по улице, потом направился к себе.
ГЛАВА XII
Проводив глазами жену и войдя в свой дом через парадный вход, мэр по коридору, похожему на туннель, направился в сад, а оттуда, через калитку, – во двор, где находились амбары и другие службы.
В окне конторы горел свет, занавески на нем не было, и Хенчард видел, что Дональд Фарфрэ все еще сидит на прежнем месте, просматривая конторские книги и готовясь к своей роли управляющего.
Хенчард, войдя, сказал только:
– Если вы собираетесь сидеть тут допоздна, я не стану вам мешать.
Он постоял за стулом Фарфрэ, глядя, как ловко тот рассеивает цифровые туманы, которые так сгустились в этих конторских книгах, что порой ставили в тупик даже сметливого шотландца.
На лице у зерноторговца отразилось восхищение, смешанное, однако, с жалостью, которую он испытывал ко всем, у кого была охота возиться с такими мелочами.
Сам Хенчард ни по свойствам своего ума, ни физически не был способен разбираться в бумажных тонкостях: его воспитали, как Ахиллеса наших дней, и писание было для него мукой.
– На сегодня хватит, – сказал он наконец, покрывая бумагу широкой ладонью. – И завтра успеется.
Пойдемте-ка со мной в дом, поужинаем вместе.
Обязательно!
Я этого требую.
Он закрыл счетные книги с дружеской бесцеремонностью.
Дональд собирался пойти домой, но он уже понял, что его новый друг и хозяин не знает удержу в своих желаниях и порывах, и поэтому уступил, не прекословя.
Ему нравилась горячность Хенчарда, даже если она его стесняла, а несходство их характеров усиливало его симпатию к хозяину.
Они заперли контору, и молодой человек прошел вслед за своим спутником через маленькую калитку, которая вела прямо в сад Хенчарда, так что достаточно было сделать шаг, чтобы перейти от полезного к прекрасному.
Сад был безмолвен, обрызган росой и напоен ароматами.
Он занимал большое пространство позади дома, возле которого раскинулись цветник и лужайка; за ними тянулись шпалеры фруктовых деревьев, таких же старых, как сам этот старый дом, и до того толстых, кривых и узловатых, что в процессе роста они вытащили из почвы шесты, к которым были подвязаны, и стояли скрюченные, как бы корчась в муках, – Лаокооны в одежде из листьев.
Цветов, благоухавших так сладостно, не было видно в темноте, и спутники прошли мимо них в дом.
Хенчард угощал молодого человека так же радушно, как утром, и после ужина сказал:
– Подвиньте свое кресло к камину, дорогой мой, и давайте посидим у огонька… терпеть не могу холодных каминов даже в сентябре.
Он поднес спичку к сложенным в камине дровам, и комнату озарил яркий свет.
– Странно все-таки, – проговорил Хенчард, – вот два человека знакомятся – как познакомились мы – на чисто деловой почве, и в конце первого же дня мне хочется поговорить с тобой об одном семейном деле.
Черт побери, ведь я все-таки одинокий человек, Фарфрэ, мне больше не с кем словом перемолвиться; так почему бы мне не рассказать этого тебе?
– Я охотно выслушаю вас, если только могу чем-нибудь помочь, – сказал Дональд, рассеянно оглядывая замысловатый резной орнамент на деревянной каминной подке, изображавший задрапированный череп быка, от которого в обе стороны тянулись обвитые гирляндами лиры, щиты и колчаны, оканчиваясь с одной стороны барельефом головы Аполлона, а с другой – Дианы.
– Я не всегда был тем, кем стал теперь, – продолжал Хенчард, и его твердый низкий голос слегка задрожал.
Он, видимо, пришел в то странное душевное состояние, когда люди иной раз признаются новому другу в том, чего никогда бы не открыли старому. – Я начал жизнь рабочим – вязальщиком сена – и восемнадцати лет от роду женился на такой же работнице, как и я.
Вы бы не подумали, что я женат?
– Я слышал в городе, что вы вдовец.
– Ну, да… конечно, слышали… Восемнадцать лет назад я потерял жену – по своей вине… Вот как все это произошло: однажды летним вечером я отправился на поиски работы, и жена моя шла рядом, с ребенком на руках, нашим единственным ребенком.
Мы подошли к палатке на одной деревенской ярмарке.
Я тогда выпивал.