Разумность поведения Элизабет-Джейн ни в чем не сказывалась так заметно, как в выборе нарядов.
Отставать от своих возможностей в выполнении прихотей – привычка столь же полезная, как идти в ногу с возможностями, когда речь идет о делах.
Эта простодушная девушка именно так и поступила, руководствуясь врожденной проницательностью.
Весной она не пожелала внезапно расцвести, подобно водяной лилии, и разукраситься буфами и побрякушками, как поступили бы многие кэстербриджские девушки, будь они на ее месте.
Ее торжество умерялось осмотрительностью: зная, что ее будущее обеспечено, она по-прежнему, как полевая мышь, боялась плуга судьбы, – страх, свойственный вдумчивым людям, которые с детства страдали от бедности и угнетения.
«Я ни за что на свете не буду веселиться, – говорила она себе. – Это все равно что искушать провидение, которое может низвергнуть нас с матушкой и снова покарать, как раньше карало».
Теперь она ходила в черной шелковой шляпке, бархатной мантилье или шелковом спенсере, темном платье и с зонтиком в руках.
Зонтик она выбрала самый простой, без бахромы, с колечком из слоновой кости, которое надевалось на него, чтобы он не распускался, когда был закрыт.
Странно, зачем понадобился ей этот зонтик?
Видимо, она решила, что если лицо ее побелело, а на щеках появился румянец, значит, кожа стала более чувствительной к солнечным лучам.
С тех пор Элизабет всегда защищала от солнца щеки, считая загар несовместимым с женственностью.
Хенчард очень привязался к ней, и теперь она гуляла с ним чаще, чем с матерью.
Как-то раз она показалась ему очень хорошенькой, и он окинул ее критическим взглядом.
– Эта лента у меня была, вот я ее и пришила, – робко проговорила Элизабет-Джейн, подумав, что Хенчарду, быть может, не понравилась довольно яркая отделка, впервые появившаяся на ее платье в тот день.
– Да… конечно… почему бы и нет? – отозвался он с царственной снисходительностью. – Поступай как хочешь или, вернее, как тебе советует мать.
Бог свидетель, я не против!
Она причесывалась на поперечный пробор, огибавший ее голову от одного уха до другого, словно белая радуга.
Темя ее покрывала копна густых локонов; на затылке волосы были приглажены и свернуты узлом.
Как-то раз все семейство сидело за завтраком, и Хенчард, по своему обыкновению, молча смотрел на пышные локоны девушки – у нее были каштановые волосы, не темно-, а светло-каштановые.
– Я думал о волосах Элизабет-Джейн… Помнится, ты говорила мне, когда Элизабет-Джейн была ребенком, что волосы у нее будут черные, – заметил он, обращаясь к жене.
Сьюзен смутилась, предостерегающе толкнула его ногой и пролепетала:
– Разве?
Как только Элизабет ушла в свою комнату, Хенчард возобновил разговор:
– Черт возьми, я давеча чуть было не проболтался!
Но я хотел сказать: когда девочка была грудным ребенком, казалось, что волосы у нее будут темнее, чем теперь.
– Да, но цвет волос так меняется, – проговорила Сьюзен.
– Волосы темнеют, это мне известно… но я не знал, что они могут светлеть.
– Могут.
И на лице ее снова отразилась тревога, которая объяснилась впоследствии.
Впрочем, это тревожное выражение исчезло, как только Хенчард сказал:
– Ну, тем лучше.
И вот еще что, Сьюзен, я хочу, чтобы ее называли мисс Хенчард, а не мисс Ньюсон.
И теперь уже многие называют ее так по ошибке, а ведь это ее настоящая фамилия, так что лучше бы девочке принять ее… Мне не по душе, что моя родная дочь носит ту, другую, фамилию.
Я помещу насчет этого объявление в кэстербриджской газете – так принято.
Девочка не будет возражать.
– Нет.
Конечно, нет.
Но…
– Прекрасно, значит, так я и сделаю, – перебил он ее безапелляционным тоном. – Сама она не против, а ты ведь этого хочешь не меньше меня, правда?
– Конечно… если она согласится, так и сделаем, непременно, – отозвалась Сьюзен.
После этого миссис Хенчард повела себя немного непоследовательно, можно было бы даже сказать – двулично, если бы весь ее облик не обнаруживал волнения и той внутренней собранности, какие отличают человека, стремящегося поступить так, как велит ему совесть, хоть он и знает, что подвергается большому риску.
Она пошла к Элизабет-Джейн, которая шила в своей комнате наверху, и сказала, что Хенчард предложил ей переменить фамилию.
– – Можешь ли ты согласиться… не будет ли это неуважением к памяти Ньюсона… теперь, когда его нет на свете?
Элизабет призадумалась.
– Я подумаю, матушка, – сказала она.
Встретившись позже с Хенчардом, она сейчас же заговорила на эту тему, не скрывая, что разделяет мнение матери.
– Вы очень хотите, чтобы я переменила фамилию, сэр? – спросила она.
– Хочу ли я?
Господи боже мой, какой шум поднимают женщины из-за пустяков!
Я предложил это… вот и все.