Молодой человек, вероятно, услышал легкий шум; бросив взгляд вверх, он поднялся по лестнице.
– А-а… да это мисс Ньюсон, – сказал он, рассмотрев ее в сумраке амбара. – Я и не знал, что вы здесь.
Я пришел на свидание и готов служить вам.
– О, мистер Фарфрэ, – пролепетала она, – я тоже.
Но я не знала, что это вы хотели видеть меня, а то бы я…
– Я хотел вас видеть?
Вовсе нет… то есть я хочу сказать, что, очевидно, произошло какое-то недоразумение.
– Значит, это не вы просили меня прийти?
Это не вы писали?
Элизабет протянула ему записку.
– нет.
У меня этого и в мыслях не было!
А вы… разве не вы пригласили меня сюда?
Это не ваш почерк?
И он показал ей свою записку.
– Нет, не мой.
– Вот так загадка!
Значит, кто-то хочет видеть нас обоих.
Пожалуй, – нам лучше подождать еще немного.
Порешив на этом, они остались, и Элизабет-Джейн придала своему лицу выражение сверхъестественного спокойствия, тогда как молодой шотландец, заслышав шаги на улице, всякий раз выглядывал из амбара: а вдруг прохожий войдет во двор и объявит, что это он вызвал их обоих сюда.
Молодые люди следили за редкими дождевыми каплями, которые катились по верху скирды, с соломинки на соломинку, пока не докатывались до края, но никто не приходил, а крыша амбара начала протекать.
– Этот человек, должно быть, не придет, – сказал Фарфрэ. – Может быть, все это просто шутка, а если так, очень жалко тратить время попусту, когда дел так много.
– Кто-то позволил себе большую вольность, – промолвила Элизабет.
– Вы правы, мисс Ньюсон.
Когда-нибудь все разъяснится, не сомневайтесь, и мы узнаем, чья это проделка.
Я бы посмотрел на нее сквозь пальцы, если бы все это отняло время у меня одного, но вы, мисс Ньюсон…
– Я не сержусь… не очень, – отозвалась она.
– И я тоже.
Они снова умолкли.
– Вам, наверное, очень хочется вернуться в Шотландию, мистер Фарфрэ? – спросила она.
– Вовсе нет, мисс Ньюсон.
Почему вы так думаете?
– Мне просто показалось, что вам этого хочется, когда вы пели в «Трех моряках»… песню о Шотландии и родном доме… мне казалось, вы так глубоко чувствуете ее – всем сердцем; так что и мы все стали сочувствовать вам.
– Да… я там пел… пел. Но, мисс Ньюсон, – воркующий голос Дональда то повышался, то понижался в пределах полутона, как всегда, когда он говорил серьезно, – хорошо несколько минут жить песней, когда глаза твои наполняются слезами; но вот песня допета, и что бы ты ни чувствовал, ты уже не вспоминаешь и не думаешь о ней долго-долго.
Нет, нет, я не собираюсь возвращаться!
Однако я с удовольствием спою вам эту песню, когда прикажете.
Да мне и сейчас ничего не стоит спеть ее!
– Очень вам благодарна, но мне, к сожалению, пора уходить, хотя бы и под дождем.
– Вот как!
В таком случае, мисс Ньюсон, лучше вам никому не говорить об этой проделке и позабыть о ней.
А если тот, кто написал записку, вам что-нибудь скажет, будьте вежливы с ним или с ней, словно вы ничуть не обиделись, и тогда у этого умника смех застрянет в горле. – Он говорил, не отрывая глаз от ее платья, осыпанного пшеничной мякиной. – Вы вся в пыли и мякине.
Быть может, вы этого не заметили? – проговорил он чрезвычайно деликатным тоном. – Нельзя идти под дождем, когда платье в мякине.
Она застревает в ткани и портит ее.
Позвольте мне помочь вам… лучше всего сдуть.
Элизабет не выразила согласия на эту просьбу, но и не отказала в ней, и Дональд Фарфрэ начал дуть на ее волосы сзади, и на ее волосы сбоку, и на ее шею, и на тулью ее шляпы, и на мех ее пелеринки, а Элизабет говорила:
«Ах, благодарю вас», – после каждого дуновения.
Наконец он сдул с нее почти всю мякину, но, видимо перестав досадовать на недоразумение, не торопился уходить.
– Вот что… пойду-ка я принесу вам зонт, – сказал он.
Она отклонила это предложение, вышла и направилась домой, а Фарфрэ медленно пошел вслед за нею, задумчиво глядя на ее уменьшавшуюся на глазах фигуру и негромко насвистывая песню
«Когда я пришел через Кэнноби».