Но мать молчала, и девушка спросила опять: – Зачем?
– У меня на то была причина.
Когда-нибудь все узнаешь.
Хотелось мне, чтобы это случилось при моей жизни!
Но что делать – чего хочешь, то никогда не сбывается!
Хенчард ненавидит его.
– Может быть, они снова станут друзьями, – негромко промолвила девушка.
– Не знаю, не знаю.
Мать умолкла и задремала; больше она на эту тему не говорила.
Через несколько дней, в воскресенье утром, Фарфрэ, проходя мимо дома Хенчарда, увидел, что все занавески на окнах спущены.
Он дернул за ручку звонка так осторожно, что колокольчик по задребезжал, но звякнул – один раз громко, потом совсем тихо; и тут Фарфрэ узнал, что миссис Хенчард умерла… только что умерла… в этот самый час.
Проходя мимо городского колодца, он увидел нескольких старожилов, которые обычно ходили сюда по воду, если у них, как сегодня, находилось свободное время, потому что вода этого древнего источника была лучше, чем в их собственных колодцах.
Миссис Каксом, давно уже стоявшая здесь со своим кувшином, подробно описывала со слов сиделки кончину миссис Хенчард.
– И она побелела как мрамор, – говорила миссис Каксом. – И такая заботливая женщина, – ах, бедняжка! – ведь она о каждой мелочи позаботилась.
«Да, говорит, когда меня не станет и я испущу дух, откройте верхний ящик комода, что у окна, в задней комнате, и найдите там мое смертное платье; кусок фланели подложите под меня, а тот, что поменьше, подложите под голову, а на ноги мне наденьте новые чулки, – они лежат рядом, и там же все мои прочие вещи.
И еще там припрятаны четыре пенни, весом в унцию каждый, самые тяжелые, какие мне удалось раздобыть, – они в полотняные лоскуты завернуты. Это грузы: два для моего правого глаза, два для левого, говорит.
А когда они полежат сколько надо и глаза мои перестанут открываться, заройте эти пенни, добрые люди, и смотрите, не израсходуйте их, а то мне будет неприятно.
И как только меня вынесут, распахните окна и постарайтесь утешить Элизабет-Джейн».
– Ах, бедная!
– Да, и Марта все это сделала и зарыла тяжелые пенни в саду.
Но вы не поверите: этот негодяй Кристофер Копи пошел и вырыл их, да и пропил в «Трех моряках».
«Какого черта! – говорит. – С какой это стати дарить смерти четыре пейса?
Смерть вовсе не такая уж важная шишка, чтобы мы настолько ее уважали», – говорит.
– Так только людоеды поступают! – возмутились слушатели.
– Э, нет! Я с этим не совсем согласен, – возразил Соломон Лонгуэйс. – И я скажу хоть сегодня, – а сейчас у нас воскресное утро, и в такое время я не стану болтать зря даже за серебряный шестипенсовик.
Я в этом ничего плохого не вижу.
Уважать покойников – значит прославлять их, и это правильно, и я лично ни за что не стал бы продавать скелеты, – по крайней мере, почтенные скелеты, чтоб их потом для анатомии полировали, – разве что останусь без работы.
Но денег не хватает, а глотки сохнут.
Так смеет ли смерть обкрадывать жизнь на четыре пенса?
Повторяю, ничего худого он не сделал.
– Эх, бедняжка, теперь она уже не может этому помешать, да и ничему другому тоже, – заметила тетка Каксом. – И все ее блестящие ключи у нее отберут, и шкафы ее откроют, и увидят всякие штучки, которые она прятала, чтоб их никто не видел, и все ее желания и привычки, – все будет, как не было!
ГЛАВА XIX
Хенчард и Элизабет сидели, беседуя, у огня.
Прошло три недели со дня похорон миссис Хенчард; свечи еще не были зажжены, и беспокойное пламя, кувыркаясь на углях, как акробат, отбрасывало на темные стены улыбки всех способных на отблески предметов: старого трюмо с золочеными столбиками и массивным антаблементом, рамок, разнокалиберных дверных ручек и шишек, медных розеток на концах широких лент от звонков, висевших по обеим сторонам камина.
– Элизабет, ты часто думаешь о прошлом? – спросил Хенчард.
– Да, сэр, часто, – ответила она.
– Кого же ты вспоминаешь?
– Мать и отца… больше почти никого.
Всякий раз, как Элизабет-Джейн называла Ричарда Ньюсона отцом, лицо Хенчарда менялось, – он словно старался преодолеть боль.
– Так, так!
А я, значит, в стороне? – проговорил он. -…Ньюсон был добрым отцом?
– Да, сэр, очень.
Лицо у Хенчарда застыло, казалось, он решил стоически переносить свое одиночество; по мало-помалу черты его смягчились.
– Вообрази, что я твой родной отец, – сказал он. – Ты так же любила бы меня, как Ричарда Ньюсона?
– Этого я не могу себе представить, – быстро ответила она. – Я никого другого не могу вообразить своим отцом.
Жена Хенчарда была разлучена с ним смертью; его друг и помощник Фарфрэ – их разрывом; Элизабет-Джейн – ее неведением. – Хенчард подумал, что из них троих ему удастся вновь приблизить к себе только эту девушку.
Он долго колебался между желанием открыться ей и мыслью, что лучше оставить все, как было; наконец он не смог больше сидеть спокойно.
Он прошелся взад и вперед по комнате, потом подошел к креслу, в котором сидела девушка, и стал сзади него, глядя вниз, на ее волосы.
Он уже был не в силах бороться с собой.
– Что рассказывала тебе мать обо мне… о моей жизни? – Что вы с нею в свойстве.